она непроизвольно толкала таз навстречу собственной руке. Два пальца глубоко входили в пизду, выходили, снова входили, покрытые густой, блестящей смазкой. Каждый раз, когда пальцы уходили почти полностью, из раскрытой дырочки тянулась длинная прозрачная нить, которая обрывалась и стекала вниз по промежности. Она двигала рукой быстрее, жёстче, почти грубо, большие пальцы при этом надавливали и растирали набухший клитор. Из пизды обильно текло — с каждым движением раздавался влажный, чавкающий звук, и тёмное пятно на простыне под ней становилось всё больше и мокрее. Она тихо всхлипывала, но не останавливалась. Соски были твёрдыми, как камешки, грудь тяжело вздымалась, а когда она сильнее сжимала её левой рукой, изо рта вырывался сдавленный стон, смешанный со всхлипом. Вся она была в слезах, в поту, волосы прилипли к лицу и шее, а между широко разведённых бёдер пальцы продолжали яростно работать в мокрой, набухшей пизде.
Когда дверь открылась, она резко вскинула голову. Глаза расширились от ужаса и стыда. Рука застыла между ног, два пальца всё ещё глубоко внутри, до второй фаланги. Из пизды сразу же потянулась длинная, густая, блестящая нить её смазки — она медленно тянулась вниз, блестя на свету ночника, и наконец оборвалась, упав на простыню. Она смотрела на него — на своего голого сына с тяжёлым, пульсирующим членом, с которого уже стекала капля предэякулята, — и не могла пошевелиться. Слёзы продолжали течь по щекам, но рука так и не убралась. Пальцы остались внутри, и он видел, как её пизда рефлекторно сжимается и пульсирует вокруг них, выталкивая наружу ещё немного прозрачной смазки. Бёдра мелко дрожали. Она была полностью открыта перед ним — короткая чёрная сорочка задралась до талии, грудь вывалилась из выреза, ноги широко разведены, а два пальца всё ещё оставались глубоко в её текущей, пульсирующей пизде.
— Артём... — выдохнула она шёпотом, полный паники и отчаяния. — Нет... выйди... пожалуйста, выйди... ты не должен видеть меня такой...
Но она не убрала руку. Не свела ноги. Просто лежала, дрожа всем телом, глядя на своего голого сына с тяжёлым, стоящим членом, с которого уже капала прозрачная жидкость. Её пальцы всё ещё оставались внутри, и она чувствовала, как пизда пульсирует вокруг них — то ли от страха, то ли от чего-то гораздо более позорного.
Артём вошёл и тихо закрыл дверь за собой. Щёлкнул замок. Звук показался ей громче выстрела.
— Мам... — сказал он хрипло, подходя к кровати. Голос был низким, напряжённым. — Я слышал... ты дрочишь и плачешь. Ты думаешь обо мне?
Елена отвернулась, прижимаясь щекой к подушке, будто это могло хоть как-то спрятать её. Грудь тяжело и неровно поднималась и опускалась. Соски были твёрдыми и болезненно чувствительными. Она ненавидела своё тело за то, что оно продолжает реагировать даже сейчас.
— Уйди... — прошептала она сломленным голосом. Слёзы текли быстрее. — Уйди, я тебя ненавижу... Ты меня изнасиловал. Ты кончил в свою мать, пока я плакала и просила остановиться... А теперь стоишь и смотришь, как я... как я дрочу на это. Какая же я больная... Какая же я развратная...
Она снова заплакала, но пальцы сами собой медленно задвигались внутри пизды. Раз, другой. С влажным, неприличным звуком. Она не могла остановиться. Внутри всё горело от стыда и вины, но тело продолжало искать хоть какое-то облегчение. Чем сильнее она себя ненавидела, тем острее становилось это болезненное возбуждение.
Артём залез на кровать. Встал на колени между её широко разведённых ног. Она не отодвинулась. Только смотрела на него сквозь слёзы, дрожа всем телом. Бёдра слегка подались вперёд — совсем немного, почти
Горячая Аравийская штучка