квадратного люка, а внизу, в темноте и смрадном холоде подвала, на бетонном столбе сидит Шаман. Одет он лишь в женскую ночнушку, его спина дрожит не то от холода, не то от страха. А у Москвича в руке ведьминская трость, которую давеча вручила ему Екатерина. Он помнит, что ему дан строжайший приказ наказать Шамана тростью, и вот сейчас настало время экзекуции.
Но что больше всего поразило Павла, а вернее заставило его застыть на месте от ужаса – то обстоятельство, что видел он себя в этот момент как бы со стороны. Словом, не он был сейчас в своём теле. Им руководила Полина, а сам Павел наблюдал за этим ночным кошмаром не в силах даже пошевелить пальцем!
И ещё он вспомнил, что это очень плохая примета – видеть во сне самого себя со стороны. Это как встретить своего двойника – к верной смерти.
А Полинка поглядывала в его сторону, явно рисуясь перед ним, поигрывала тростью и с подлой улыбочкой наблюдала, как трясёт несчастного узника там, в мрачной глубине этого средневекового узилища, и не спеша прицеливалась для первого удара.
Прицеливалась, - и не спешила бить. Как будто бы ожидая его реакцию.
Павел понял, что она ждёт его решения. Ему был дан этот приказ, ему его и выполнять. А она, Полинка, в этот момент всего лишь орудие наказания, как эта трость в её руке, как некий фантомный палач в юбке ученицы пансиона. Как его тёмная половинка, готовая и, на самом деле, желающая исполнить назначенное наказание.
Он понял это и попытался закрыть глаза. Но не получилось. Вся эта сцена прокручивалась сейчас в его сознании, и потому ни отвести взгляд, ни убежать от неизбежного принятия решения, не выйдет, - это его ответственность. Ожидание тоже никак не решает проблему – он будет стоять тут до бесконечности, пока Шаман не замёрзнет там, в подвале, окончательно.
И тогда он принял решение. Полинка радостно взмахнула рукой, и Москвич услышал это frrr... - противный звук рассекаемого тростью воздуха. А затем смачный шлепок и вопль боли. Похоже, Полинка с удовольствием воспользовалась советом Примы – при наказании использовать заклятие боли для усиления эффекта.
«Сучка» - подумал он. А Полина продолжила порку, кокетливо пританцовывая после каждого удара и радостно кружась вокруг открытого люка. Тростью она теперь дирижировала воображаемым оркестром, и Павел готов был поклясться, что стал слышать звуки вагнеровского «Полёта валькирий».
Десять ударов! – решил он. – Всё, стоп! Прекратить!
Его вторая половинка нехотя остановилась, с сожалением посмотрела в его сторону и побрела, грустно опустив голову, и постукивая себя тростью по голенищу резинового сапога в обтяжку. А он продолжал смотреть на весь этот мрачный балаган будто бы со стороны, не в силах преодолеть свой страх и подойти к люку. Ему почему-то ясно представилась иссечённая в кровь спина Шамана и одновременно его удивлённые, полные горя и слёз глаза.
Это было невыносимо, но Павел понимал, что дело не закончено. Ему ещё предстоит вытаскивать своего помощника из ледяной ямы и вести в санчасть, к милфе, чтобы та удостоверилась, что наказание исполнено, и просить её дать Шаману какое-нибудь лекарство. Обезболивающее и ранозаживляющее.
А он знал, как здесь принято лечить после порки – золотым дождём, и никак иначе. Ему также предстояло присутствовать и при этом «исцелении», наблюдать за ним, и запомнить во всех подробностях.
Но больше всего он боялся, что милфа заставит Шамана благодарить его, Павла, за это наказание. Боялся, и почему-то был уверен, что это обязательно случится. И благодарить она заставит несчастного стоя на коленях, и, как и обещала, целуя ему ноги...
Панель. Машка (ч.20) (Отрывок)