Ей снился сон. Горячий, липкий, постыдный. Во сне его пальцы всё-таки коснулись её груди — не сверху, а снизу, поддерживая тяжесть, взвешивая на ладони. Во сне она сама потянулась к его лицу и прижалась губами к его.
Во сне он толкнул её на кровать на продавленный диван и вошёл в неё резко, без подготовки, заставив выгнуться дугой.
Она проснулась мокрая. Трусы — хоть выжимай. Лежала в темноте, смотрела на дрожащие тени от фонарей и думала: «Это был просто сон. Это ничего не значит».
Но её рука уже скользнула под одеяло. Пальцы сами нашли клитор — набухший, горячий, пульсирующий в такт сердцу. Она никогда не делала этого раньше. Считала ниже своего достоинства. Но сегодня, сейчас, ей было плевать. Она закрыла глаза и представила, что это его пальцы. Она кончила быстро, закусив край одеяла, чтобы не закричать. Оргазм накрыл волной — тёплой, тягучей, как тот самый кофе, который он варил сегодня вечером.
Она лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок.
«Я больше ничего тебе не должна».
Врёшь, Катя. Врёшь….
Утром её телефон завибрировал от сообщения.
Илья: «Предложение в силе. Любая сумма. Любые условия».
Она перечитала пять раз. Потом стёрла.Но ответ не написала.
Только через час, уже в метро, по дороге в универ, она достала телефон и набрала:
Катя: «5000. Сегодня вечером».
Три точки. Он печатал. Долго, мучительно долго.
Илья: «Хорошо».
Она убрала телефон в карман и смотрела в чёрное окно вагона. Туннель. Темнота. Только редкие огни станций проносятся мимо.
Она не знала, что скажет ему вечером. Не знала, зачем вообще написала. Но где-то глубоко, в самом низу живота, уже разгорался тот самый жар. Стыдливый. Запретный. И такой сладкий, что сводило зубы.
ГЛАВА 3 — Условия сделки
Три новенькие купюры по тысяче и одна пятитысячная, хрустящая, пахнущая типографской краской — лежали под стопкой её футболок в верхнем ящике комода.
Катя перепрятывала их три раза.
Сначала сунула в кошелек — показалось слишком очевидно. Потом засунула под стопку старых конспектов на письменном столе — но каждый раз, проходя мимо, косилась на эту стопку, и сердце начинало колотиться. В итоге зарыла глубоко, под ворох летних маек, которые носила ещё в школе.
Деньги лежали там, грели дно ящика, а Катя ходила по квартире и чувствовала себя воровкой.
Она украла у брата пять тысяч. Нет, не украла — честно заработала. Разделась перед ним за деньги. Продала кусок себя, как продают кусок мяса на рынке у «Станции», где вьются жирные мухи и пахнет тухлятиной.
Но мясо — оно без души. А у неё душа ныла так, что к горлу подкатывала тошнота.
Или это не душа ныла?
Она стояла перед зеркалом в ванной вечером того же дня. Смотрела на своё отражение — растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами, припухшие губы. Стянула футболку через голову, оставшись в одном белье.
Грудь. Большая, тяжёлая, с этими дурацкими огромными сосками, которые вечно торчат наружу, как предатели.
Она провела пальцами по правой груди, от основания к соску. Кожа была гладкой, горячей. Сосок мгновенно отреагировал — сморщился, набух, стал твёрдым, как горошина.
«Кондиционер, — подумала она. — В ванной жарко. Это просто кондиционер».
Но кондиционер был выключен. И жарко не было — наоборот, из приоткрытой форточки тянуло холодом.
Она смотрела на свои соски. Они смотрели на неё.
«Он видел тебя. Он смотрел на тебя так, как никто никогда не смотрел. Даже Сергей».
При мысли о Сергее внутри кольнуло — остро, неприятно. Она представила его лицо: доброе, немного наивное, с вечно взъерошенными после ординаторской волосами. Он ни разу не просил её раздеться при свете. Ни разу не смотрел
Рождённый ползать