— Можно? — спросил он. Впервые за всё время — спросил, а не потребовал.
Катя смотрела на его пальцы. Длинные, худые, с аккуратными ногтями. Пальцы программиста. Она представляла, как они стучат по клавиатуре часами, как мелькают над мышкой.
Сейчас они тянулись к её соску.
— Нет, — сказала она.
Но не отодвинулась.
Он убрал руку. Кивнул. Отвернулся к столу, взял пачку купюр, отсчитал пять тысяч.
— Держи.
Она схватила деньги. Выбежала в коридор, забыв на полу свою футболку.
В своей комнате она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в ушах. Между ног было мокро — так, что трусы противно липли к коже. Она не трогала себя. Не смела. Но тело уже всё решило без неё.
«Я только показала грудь. Всего минуту. Это ничего не значит».
В голове всплыло его лицо. Как он смотрел. Как дышал. Как его пальцы замерли в сантиметре от её соска.
«А если бы он коснулся?»
Она зажала рот ладонью, чтобы не застонать.
Он не спал всю ночь. Сидел в темноте, смотрел на свои руки. На пальцы, которые так и не коснулись её. На ширинку джинсов, которую пришлось расстегнуть, потому что стояк стал невыносимым.
Она была прекрасна. Не той картинной, глянцевой красотой, которую рисуют на обложках. Настоящей. Тёплой. Живой. Её грудь — тяжёлая, полная, с этими огромными, набухшими сосками — теперь стояла перед глазами каждый раз, когда он моргал.
Он взял в руку член.
Обычно он делал это механически, для снятия напряжения. Как почистить зубы или выпить воды.
Сегодня всё было иначе.
Он закрыл глаза и представил, что его пальцы всё-таки коснулись её. Что он провёл подушечкой по натянутой коже ареолы. Что она вздрогнула, но не отшатнулась. Что он надавил сильнее — и сосок провалился под пальцем, а потом снова выпрямился, твёрдый, влажный.
Он кончил так быстро, как школьник который впервые застал мамку голой в ванне или сестру в период созревания. Его сперма толчками выплёскивалась на живот, горячая, липкая. Он смотрел на белые разводы на коже и думал: «На её груди это выглядело бы красивее».
Мысль была грязной. Неправильной. Он не стал её прогонять.
Утром Катя ушла в универ раньше обычного.
Она надела самый закрытый свитер — чёрный, крупной вязки, под горло. Сверху — пуховик. Замоталась шарфом. Спрятала грудь, шею, всё, что могло выдать.
В деканате она положила на стол перед секретарём хрустящие купюры. Секретарша — пожилая женщина с перманентом и усталыми глазами — даже не посмотрела на неё.
— Распишитесь. Вопросов к вам больше нет.
Катя расписалась. Взяла справку. Вышла в коридор.
И там, у окна, глядя на серую январскую муть за стеклом, она вдруг поняла: деньги есть. Долг закрыт. Учёба спасена.
Она больше не должна Илье ничего.
Но почему тогда в груди такая пустота?
Весь день она ходила как зомби. Не слушала лекций. Не отвечала на сообщения Сергея. Смотрела в одну точку и видела только его пальцы — в сантиметре от своей кожи.
Вечером, вернувшись домой, она застала Илью на кухне. Он варил кофе. Стоял в той же серой футболке, что и вчера, растрёпанный, небритый. Услышав её шаги, даже не обернулся.
Она прошла мимо. Остановилась в дверях своей комнаты.
— Я закрыла долг.
— Знаю.
— Теперь я ничего тебе не должна.
— Да.
Тишина. Только шипение турки.
— Илья.
Он обернулся.
— Что?
Она смотрела на него. На его серые глаза с красными прожилками. На глубокие тени под ними. На руки, сжимающие ручку турки.
— Спасибо.
Он ничего не ответил. Отвернулся обратно к плите.
Катя закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Снова. Как вчера. Как будто этот жест стал уже привычкой.
Проигравшая