касались шеи, спускались ниже, к ключице, ложбинке.
Во сне она сама потянулась к его лицу, прижалась губами к его. Он пах кофе и железом. Его язык скользнул в её рот — требовательно, жадно. Она застонала — громко, откровенно. Во сне ей было плевать, что соседи услышат. Плевать, что это неправильно.
Она хотела его. Она проснулась в три часа ночи. Трусы были мокрые насквозь. Простыня под ней — влажная, скомканная. Она лежала в темноте, смотрела на тени от фонарей на потолке и думала:
«Я больше не могу это контролировать».
Она думала о Сергее. О его добрых глазах, о его планах на будущее, о кольце, которое он присмотрел в «Санлайт».
Потом она думала об Илье. О его пальцах в сантиметре от её соска. О его голосе, когда он сказал: «Не могу».
И где-то в глубине души она уже знала, что проиграла эту войну.
Утром она написала ему сообщение.
Катя: «Ещё пять тысяч. Сегодня».
Он ответил через минуту.
Илья: «Условия те же?»
Она долго смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой.
Катя: «Нет. Другие».
Илья: «Какие?»
Она закусила губу. Набрала текст. Стерла. Набрала снова.
Катя: «Приду — скажу».
Три точки. Он печатал. Долго. Потом:
Илья: «Хорошо».
Она убрала телефон в карман и посмотрела в окно. За окном — серая муть. Мокрый снег. Безнадёга. Ей казалось, что она стоит на краю обрыва. Ещё шаг — и полетит. Но, может быть, падать — это не так страшно? Может быть, в этом даже есть что-то сладкое?
Она не знала. Она знала только, что сегодня вечером снова войдёт в его комнату. И на этот раз уже не отвернётся.
Лариса