На следующие утро Таня проснулась от того, что её трясли за плечо. Сон был тяжёлым, кошмарным — в нём смешались пар, губы мужа, горький вкус во рту и чувство, что она падает в глубокий колодец.
— Таня, вставай — голос Дэна был приглушённым, но настойчивым. — Все скоро проснутся. Надо идти в душ, пока свободно.
Она открыла глаза. Комната была залита холодным, серым светом раннего утра. Дэн уже стоял у кровати, одетый в одни боксёрские шорты. Его торс, мощный и исчерченный старыми шрамами, казался в этом свете скульптурным и нереальным. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было вчерашней тёмной страсти или печали. Была практическая озабоченность. Как у сообщника, который беспокоится о чистоте улик.
Она села, и одеяло сползло с неё. Она была голая по пояс — пижаму она скинула ночью от жары. Её сиськи...Ох ее великолепная грудь, чуть бледная, с тёмными ареолами, предстала перед ним. Он скользнул по ней взглядом — быстро, профессионально, без тени того благоговения, что было вчера. Это укололо её. Он уже пресытился?
—Быстрее — сказал он, протягивая ей халат. — Через пятнадцать минут начнётся движение.
Они крались по коридору, как воры. Дом спал. Только из комнаты тёти Маши доносился ровный, свистящий храп. Общая душевая на первом этаже была пуста, пахла хлоркой и сыростью.
Дэн щёлкнул выключателем. Яркий свет болезненно ударил по глазам. Он задвинул засов на двери. Такой старый и грубый. Звук был громким в кафельной тишине.
— Вместе быстрее — сказал он, уже стягивая с себя шорты.
Таня замерла. Она видела его голым и раньше, но всегда в полумраке, в пылу страсти. Сейчас, под ярким светом, его тело казалось не таким чужим, но все равно почти враждебным в своей мужественной завершённости. Шрамы на животе, тёмные волосы на груди и ниже, мощные бёдра, и между ними — его член, пока ещё вялый, но внушительный даже в состоянии покоя. Он повернулся к ней спиной, включая воду.
Она, дрожа от холода и смущения, сбросила халат и разделась. Её тело в свете лампы казалось ей слишком бледным, слишком уязвимым. Соски от холода сморщились, стали тёмными, маленькими ягодками. Она старалась не смотреть на него, но чувствовала его взгляд на себе — быстрый, оценивающий.
Вода хлынула, сначала ледяная, потом постепенно теплеющая. Они встали под одну струю —было тесно, так, что её грудь прижималась к его телу. Он развернул ее, взял кусок мыла и начал намыливать ей спину. Его руки были грубыми, шершавыми, но движения такими удивительно нежными. Он мыл её, как ребёнка, или как драгоценную вещь, которая ему не принадлежит, но которую доверили на время.
Потом повернул её к себе. Мыльная пена стекала по её груди, животу. Он взял её грудь в руку, намылил, его пальцы скользили по коже, задевая соски. Она вздрогнула, но не отстранилась. Это было не возбуждающе. Это было… интимно. Он мыл её, глядя ей в лицо, и его глаза были пустыми, как у человека, который выполняет рутинную работу.Его рука поползла ниже, к её животу, к лобку. Он намылил её и там, его пальцы скользнули между ног, по наружным губам, быстро, без намёка на ласку. Она задержала дыхание.
— Смой — сказал он, отходя и начиная мыться сам.
Она стояла под водой, чувствуя, как мыльная пена смывается, оставляя кожу чистой, но не очищенной внутри. Она наблюдала, как он моется — мощные, размашистые движения, как у солдата. Он повернулся к ней, и она увидела, как под струями тёплой воды его
Клизма другу -1