её утробе, бьют горячие, густые струи чужой спермы. Это было ощущение метки, заполнения, оплодотворения, которого они с ней так ждали пятнадцать лет, но теперь оно пришло от чужого мужчины.
Это стало последней каплей. Оргазм, накрывший Ирину, был не просто оргазмом. Это была потеря воли, сознания, самого себя. Её тело выгнулось в немой судороге, её внутренности сжались вокруг его пульсирующего члена с такой силой, что, казалось, выжмут из него всю жизнь. Крик, который сорвался с её губ, был криком тела и души, слившихся в экстазе.
Сергей, запертый в её разуме, провалился в это небытие вместе с ней. Он не существовал. Была только пульсация, тепло и всепоглощающая, сладкая тьма.
Когда сознание вернулось к Ирине, она лежала, разбитая, залитая потом и спермой, с блаженной, пустой улыбкой на лице. Виктор уже вышел из неё и лежал рядом, закуривая.
Сергей же лежал в темноте её сознания, совершенно опустошённый. Он был сломлен. Он понял всё. Он понял её тоску, её потребности. Он пережил самый сильный оргазм в своей жизни, находясь в теле своей жены, пока её трахал другой мужчина. Мир перевернулся. И он знал, что ничего уже не будет прежним. Ни для неё. Ни для него.
Он был больше не просто ревнивым мужем. Он стал соучастником её порока, и этот порок оказался слаще любой супружеской верности.
— --
Часть 5: Новая реальность
Сознание возвращалось к Сергею медленно, как сквозь густой, липкий сироп. Он всё ещё был там, в тёплой, разбитой оболочке Ирины. Он чувствовал тяжёлую, приятную усталость в каждой её мышце, сладкую ломоту в костях. И — густую, тёплую влагу между её раздвинутых бёдер, вытекающую из её растянутой, до сих пор подрагивающей спазмами пизды. Это была сперма Виктора. Чужая сперма внутри его жены. И он, против воли, чувствовал её, как некое завершающее таинство, как финальный аккорд пережитого шторма.
Ревность? Она была где-то далеко, приглушённая оглушительным эхом собственного удовольствия, которое он разделил с ней. Теперь его терзали другие чувства: шок, стыд и… ненасытное любопытство. Он прикоснулся к самой сути женской природы, к её тёмной, животной стороне, и это было подобно наркотику.
Ирина лежала с закрытыми глазами, её грудь медленно поднималась и опускалась. Виктор, лежавший рядом, грубо хлопнул её по бедру своей тяжёлой ладонью.
— Ну что, шкурка, прочувствовала, что такое настоящий мужик?
Она лишь мычаще прошептала в ответ, не открывая глаз: «Да…»
— Молодец. Убирайся. У меня через час дела.
Никаких нежностей. Никаких объятий после. Ирина, словно автомат, поднялась с кровати. Её ноги подкашивались. Сергей чувствовал эту приятную слабость, эту внутреннюю опустошённость. Она собрала свою одежду и, не одеваясь, побрела в ванную.
Стоя под струями почти горячей воды, она смотрела на своё отражение в зеркале — заплаканное, с размазанной тушью, но с сияющими глазами. И в её голове, ясно и отчётливо, прозвучала мысль, от которой Сергея внутри бросило в жар: «Это был не последний раз… Это только начало».
Она вытерлась, надела одежду и, не прощаясь, вышла из квартиры. В такси она сидела, уставившись в окно, и Сергей ловил обрывки её мыслей, теперь смелых и разнузданных.
«Светка была права… Надо искать таких… Сильных… Грубых… С большими… А Серёжа…» Мысль о нём вызвала лишь короткий укол вины, который тут же был сметён воспоминанием о том, как толстая залупа Виктора била в её шейку матки. «Серёжа хороший… Нежный… Но этого… Этого ему не дано».
Сергей внутри сжался. Он был этим «нежным» и «хорошим». Он был тем, кому «не дано». Горькая пилюля была проглочена. Его мужское эго было не просто ранено, оно было растоптано, уничтожено тем кайфом, который он
Вы опоздали