скажет ему, что больше молчать нельзя. И наконец дождался. Пришла пора действовать.
ИСПОВЕДЬ В ПРЕДРАССВЕТНОЙ ТИШИНЕ
Саня вернулся, захлопнув дверь. Он словно, отрезал всё, что осталось снаружи. В квартире остались только они. Мать и сын.
Дышал он ровно, но с усилием, будто в лёгких застряла вся правда, которую он впустил в себя, когда сжимал кулаки и слушал причитания Тохи.
Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и чувствовал, как эта грязь оседает где-то внутри, превращаясь в камень, который он будет носить в себе до тех пор, пока всё не закончится.
Лика сидела на краю дивана. Она судорожно комкала шёлк халата. Дикое зрелище в подъезде выжгло в ней последние островки иллюзий, на которых она строила свою жизнь весь последний год. Иллюзию, что она контролирует ситуацию, что всё это когда-нибудь кончится, и она проснётся, будто ничего не было.
— Мама.
Сказал он так, словно озвучивал безжалостный диагноз. Она вздрогнула всем телом, но не посмотрела на него. Не посмела.
— Сань… что… что там случилось… — сказала она шёпотом. От её прежнего, звонкого голоса осталась лишь тень.
Саня не ответил. Он прошёл на кухню. Она слышала его тяжёлые шаги, как открылся и захлопнулся холодильник. Она сидела на диване и ждала, когда он вернётся.
И он вернулся. Встал напротив. В руке его была бутылка воды. Он отпил большой глоток, и она видела, как движется его кадык. Рука не дрожала. Было в этом что-то пугающее.
— Нам надо поговорить, — сказал он, ставя бутылку со стуком на стол. — Уже давно. О том, о чём ты, наверное, даже сама себе боялась признаться.
Он повернулся к ней, и его лицо в этот момент было похоже на высеченную из камня маску.
— Я всё знаю, мама. — Он сделал паузу, давая этим словам, как кислоте, разъесть последнюю её защиту. — Не сегодня узнал и не вчера. Я знаю давно. Ещё с того пляжа. С самого начала.
Он смотрел на неё, и она не могла отвести взгляд и сделать вид, что не понимает, о чём он говорит.
— Про Димона. Про то, кем ты для него была. И чем ты для него стала теперь.
Он вытер лицо.
— Меня не обмануть. Я не слепой. Я всё видел. И теперь… — его голос дрогнул, в нём впервые прорвалась копившаяся месяцами боль, — …теперь я знаю, что тебя не только трахают пацаны. Тебя выставили на продажу. Как вещь.
Лика попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Она открывала и закрывала рот, как будто забыла, как надо дышать.
— Саня... — прошептала она наконец. Губы её дрожали, каждое слово давалось с невероятным трудом. — Я... я не хотела... я не знала...
— Всё... — Резко оборвал её Саня. — Черта пройдена.
Он выдохнул, и в этом выдохе прорвалась вся его усталость от необходимости носить в себе это знание и делать вид, что ничего не происходит.
Усталость от ожидания что она сама очнётся и вспомнит, что она его мать. Что есть что-то, ради чего стоит жить, кроме этой бессмысленной гонки за вечным праздником.
— Игра в слепую кукушку закончена. Притворяться, что я не вижу, а ты не падаешь, больше не получится. — Он сделал шаг вперёд. — Либо эта жизнь кончается. Сейчас. И навсегда. Либо... — он затих, и сказал то, что должен был сказать, —. ..либо я ухожу. И ты для меня больше не существуешь. Выбирай.
Он сказал это без истерики, но не оставляя места для торга. Это был ультиматум. Последняя черта, которую он провёл между собой и её адом.
Мое страстное путешествие