В её огромных, залитых слезами глазах отразилась бездна, в конце которой не было ничего кроме пустоты, лишённой даже его присутствия.
И тогда с ней случилось то, что должно было случиться год назад. То, что она заливала алкоголем, заглушала чужими прикосновениями и прятала под маской безупречной красоты.
Внезапно, с надрывным воем, вырвавшимся из глубины её существа, её прорвало. Это были горькие слёзы. Рыдания сотрясали её тело и выворачивали наизнанку душу.
Она билась головой о мягкую спинку дивана, не чувствуя боли, захлёбываясь слезами и воплем, который рвал её горло.
Это была агония. Крик всей её изуродованной жизни, унижений и грязи, которую она сама на себя позволила нанести. Крик расплаты, наконец-то настигшей её в лице собственного сына.
Она рыдала так, словно её душу выдирали из тела клочьями. И в этом нечеловеческом звуке был стыд, но и болезненное облегчение от того, что притворству пришёл конец.
— Прости!.. Сань, прости меня! — стоны рвались из глубины её растерзанной души. — Я... я такая мразь!.. Я тварь конченная!.. Мать... я плохая мать! Плохая!..
Она захлёбывалась. Слова тонули в рыданиях, превращаясь в нечленораздельное бормотание. Слёзы текли по её лицу ручьями, смывая тушь и весь тот маскарадный грим, за которым она пряталась.
— Но я никогда... никогда... Ни на что и ни на кого тебя не променяю... Пожалуйста не уходи... Прости меня... Я люблю тебя сильнее всего на свете.... Прости...
Она била себя кулаком в грудь, будто пытаясь физически выбить из себя ту презренную женщину, которой стала.
Саня смотрел на неё, и его сердце сжималось в тисках боли и жалости. Он увидел перед собой затравленное существо, достигшее дна пропасти.
Её истерзанная душа обнажилась и предстала перед ним во всей своей наготе. В этот миг вся его ярость и накопленное негодование ушли, сменившись бесконечной любовью. Это было сострадание к жестоко изувеченному созданию.
Он подошёл, не решаясь на полные объятия, которые могли бы испугать её или быть восприняты как фальшь. Вместо этого он просто положил ладонь на её вздрагивающую голову.
— Всё. Хватит. Прекрати, — сказал он уже без прежнего укора. — Хватит себя унижать. Слушай меня теперь внимательно.
Он присел перед ней на корточки, заставляя её опустить заплаканное лицо.
— Завтра же, первым делом, берёшь бессрочный отпуск. Или больничный. Мне всё равно, как ты это назовёшь. И сидишь дома. Как в крепости. Никуда не выходишь. Ни с кем не общаешься. Никаких звонков, никаких сообщений. Отключаешь телефон, выдёргиваешь домофон. Пока тут всё не уляжется. Пока я всё не закончу. Поняла?
Лика лишь беззвучно кивала, уткнувшись мокрым лицом в собственные колени. Её рыдания постепенно стихали, переходя в прерывистые всхлипы, похожие на судорожные вздохи утопающего, которого только что вытащили на берег.
Она была полностью и безоговорочно сломлена. Её воля, гордость, её иллюзии всё было обращено в прах. Но в этом тотальном сломе таилась возможность начать всё заново. Она была как выжженное пожаром поле, которое, наконец, можно засеять заново.
***
Саня отошёл к окну, оставив за спиной согбенную фигуру матери. За стеклом город жил своей безразличной жизнью. Никому не было дела до драм, разыгрывающихся в бетонных коробках.
Он достал свой телефон. Пластик был холодным и гладким, как оружие. Нашел роковой номер в памяти. Вызов. Гудки. Один, два... Каждый гудок отдавался в тишине квартиры, как удар метронома, отсчитывающего последние секунды старой жизни.
— Ну, щенок, — раздался в трубке привычно наглый голос. — Ещё не наигрался в защитника?
— Лавочка закрыта, Димон, — сказал Саня совершенно спокойно, без страха или гнева. Его голос звучал как отдалённый гул высоковольтных проводов: монотонно и
Демон городка Н-ского уезда