смертельно опасно. — Ты перешёл черту. Договор был новых лиц не вводить. Ты не просто ввёл. Ты её выставил на панель, как дешёвую шлюху.
С этого момента Анжелика Александровна больше не имеет к тебе и твоему говнарскому бизнесу никакого отношения. Контракт расторгнут. Можешь идти нахуй. Всем своим шабашем.
На той стороне воцарилась столь густая и ядовитая тишина, что сквозь неё, казалось, можно было услышать, как в голове Димона с треском перестраиваются шестерёнки.
Его привычный мир, где он был богом и царём, дал трещину. Потом он с наслаждением, будто смакуя зарождающийся конфликт, выдохнул:
— Ох... Ты ебанулся, мальчик? Окончательно и бесповоротно. Ты много на себя взял. Очень-очень много. Думаешь, то, что ты её сын, даёт тебе право указывать мне? В твоей песочнице ты может и король, а здесь взрослые игры. Давай встретимся. Обсудим, как взрослые, цивилизованные люди. Без истерик.
— Обсуждать нечего, — отрезал Саня, его голос оставался острым, как стальной клинок. — Я не для дискуссий звонил. Для уведомления. Всё сказал. Делай что хочешь. Готовься, беги, прячься. Но тронь её, и я тебя убью. Без разговоров и предупреждений. Это не угроза. Это правда.
— Посмотрим, щенок, — голос Димона вдруг стал по змеиному ласковым, и от этого в сто раз более опасным. В нём слышалось обещание долгой и мучительной расплаты. — Ещё как посмотрим. Очень скоро. Обязательно встретимся.
Резкий щелчок. Связь прервалась, оставив после себя в ухе лёгкий звон. Саня опустил телефон. За его спиной Лика тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в диван.
Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была другой. В ней больше не было лжи, притворства и невысказанных страхов. Воздух был выжжен дочиста. Теперь в нём пахло дымом грядущей войны.
***
Саня обернулся к Лике. Вся её поза, кричала об усталости. Он неслышно подошёл и присел перед ней на корточки.
— Всё, — тихо сказал он. — Всё кончилось. Он больше не придёт. Никто не придёт.
Лика с усилием, будто голова её была отлита из чугуна, подняла на него заплаканные глаза.
— Правда? — сказала она простуженным голосом. В этом одном слове заключалась вся её надежда и наивное желание поверить в чудо.
— Правда, — повторил Саня, и на этот раз позволил себе коснуться её руки, бессильно лежавшей на коленях. — Я всё решу. Ты просто побудь дома. Молчи и отдыхай. Как в санатории. Всё утрясётся.
Он почти верил в это. Верил в ту хрупкую логику, которую выстроил в своей голове. Демонстрация силы, его бескомпромиссная решимость должны были остудить пыл Димона.
Этот циничный прагматик и расчётливый подлец не станет лезть на рожон и рисковать своим «бизнесом» из-за одной, уже поднадоевшей ему женщины.
Это была его зыбкая надежда. Тонкая нить над пропастью, за которую можно было ухватиться, чтобы не дать матери окончательно рассыпаться в прах.
Он помог ей подняться, взяв её под локоть. Довёл до кровати, уложил, укрыл одеялом, подоткнув края, как делала она для него в детстве. Стоял над ней, наблюдая, как её дыхание из прерывистого постепенно выравнивается, становится глубоким и тяжёлым, погружаясь в забытье. Это было единственное спасение, которое ей мог предложить обессиленный организм.
В этот миг, стоя на страже её тревожного сна, Саня почувствовал что-то, отдалённо напоминающее покой.
***
Димон испытывал щекочущее нервы возбуждение. Его эгоизму был нанесён удар. Эта трещина требовала изощрённого возмездия. И он уже нашёл идеальный ход. Уродливый и элегантный по своей жестокости.
— Пашок, — протянул он, когда в трубке послышалось сонное «Алё?». — Соскучился по нашей общей сучке? По этой бледной, трясущейся моли?
На том конце воцарилась настороженная тишина. Потом прозвучал сдержанный голос
Анна