Марк смотрел на неё с благоговением и возбуждением, его член стоял, твёрдый и блестящий от масла, и он с трудом сдерживался, чтобы не кончить просто от вида того, как его мать корчится в экстазе.
— Ты в порядке, мам, я ни когда не слышал от тебя подбных слов? — спросил он, и голос его дрожал.
Софи подняла на него мутный взгляд и осклабилась.
— В порядке? Марк, я только что испытала оргазм, который разорвал меня на части, и я не уверена, что смогу когда-нибудь вернуться к обычному сексу после этого. Так что нет, я не в порядке. Я в ахуе. Но в хорошем смысле.
Щупальце внутри Софи замерло. Медленно, с пугающей точностью, оно свернулось в тугой, плотный узел глубоко внутри её влагалища, заблокировав любое движение. Она не могла ни отстраниться, ни принять его глубже — он просто застыл там, как пробка, растягивая стенки, но не двигаясь. Никакой вибрации, никаких извиваний — только статичное, неподвижное давление, которое сводило с ума своим контрастом с тем, что было секунду назад.
Софи застыла на мгновение, осознавая, что произошло, а затем её голова резко повернулась к пришельцу. Взгляд её был полон ярости, смешанной с голодом, который она не могла утолить.
— Издеваешься? — выплюнула она, и голос её был низким, дрожащим от напряжения. — Ты серьёзно сейчас? Завязал узел внутри моей киски и замер? Ты что, охренел?
Пришелец стоял в нескольких шагах, его чёрные глаза горели насмешкой, и на его лице, застыла ухмылка, которую невозможно было спутать ни с чем другим.
— Твоё дело — член твоего сына, — произнёс он спокойно, с ленивой удовлетворённостью в голосе. — А свою дырку оставь мне. У тебя есть своя цель — не отвлекайся на вещи, которые ты не контролируешь.
Она зарычала, но не стала спорить. Хватаясь за член сына, как за поручень чтобы не упасть. Она попыталась вильнуть тазом, сдвинуться, чтобы хоть как-то заставить узел внутри себя двигаться, но это было бесполезно — щупальце держало её жёстко, как тисками, не давая ни миллиметра свободы. Каждое движение отдавалось тупым давлением, но не приносило ни капли облегчения.
— Пожалуйста, — выдохнула она, и голос её сорвался, в нём впервые появилась мольба. — Двигайся. Я не могу... мне нужно, чтобы ты двигался.
Но вместо ответа она снова почувствовала только неподвижное, твёрдое давление внутри себя.
С рычанием, вырвавшимся из самой глубины груди, вторя рука обхватила член сына — резко, жадно, вцепившись в него так, словно это был её единственный якорь в реальности. Она начала дрочить ему с яростью, с отчаянием, с голодом, который не находил выхода внизу. Её руки двигались быстро, агрессивно, без нежности, покрытые маслом и слюной, и она смотрела в глаза сына, рассказывая ему, что происходит с ней, потому что крик об этом наружу был единственным способом не сойти с ума.
Марк выгнулся под её руками, хватая ртом воздух. Её хватка была жёсткой, почти грубой, и он чувствовал, как её пальцы впиваются в его плоть, как она срывает на нём свою злость и голод. Лишь масло спасало его от боли.
— Он не двигается, Марк, — выдохнула она, и голос её был хриплым, истеричным, с нотками отчаяния. — Этот мудак завязал узел внутри меня и замер. Я чувствую его там — твёрдый, тугой, он распирает мне стенки, но не шевелится, не даёт мне ни кончить, ни двинуться. Он просто стоит там, как пробка в бутылке, и издевается, глядя на то, как я схожу с ума.
Несбыточные мечты