— она знала уже, что это значит, что так его тело отзывается, — и под пальцами проступило то, чего она никогда раньше не замечала так отчётливо.
Тепло.
Знакомая прохлада — как всегда, почти везде, кроме шеи да горячего семени. Но сейчас под её ладонями, прямо там, где она их держала, кожа теплела. Медленно, неуверенно, словно сама не зная, можно ли ей это.
— Ты весь холодный, — произнесла она тихо, не убирая рук. — А тут — греешься. — Она подняла на него глаза. — Это тоже сбой?
— Я не регулирую это, — ответил он, и его ровный голос впервые дрогнул на нижней ноте. — Сейчас — не регулирую.
— Вот и не регулируй, — шепнула она. — Хоть раз.
Её руки скользнули ниже, к животу, к той складке кожи, где пряталось то, что делало его не до конца машиной. Она потянулась туда привычным движением — и замерла.
Он вышел сам, качнувшись у её груди. Обычно его приходилось выманивать — руками, губами, временем; он держал себя даже в этом. А сейчас плоть подалась ей навстречу прежде, чем она коснулась, будто опережая его волю. Тёмный, тяжёлый, уже налитый. У Софи перехватило дыхание — от того, как откровенно, без всякого его позволения, его тело хотело её; по низу живота прокатилась горячая волна, и она почувствовала, как отзывается сама — как влажнеет, тяжелеет, готовится. Она обхватила его ладонью — прохладный у основания, но и тут, под её рукой, медленно набирающий чужое, заёмное тепло, — и ощутила, как по всему его телу прошла дрожь, которую он не сумел сдержать.
— Вот видишь, — выдохнула она, прижимаясь к нему, ведя ладонью вверх, к гладкой головке, и обратно. — Тебя уже не спросили.
Он не ответил. Одно из щупалец качнулось было к ней — по старой привычке, чтобы обвить, удержать, взять контроль, — но она лишь повела плечом, и оно замерло на полпути, нерешительное.
А потом он перехватил инициативу — почти резко, что было для него совсем не свойственно, будто не зная, что делать с собственной потерянностью. Развернул её спиной к себе, мягко, но не оставляя выбора, и она подалась, упёрлась ладонями в прохладную поверхность прозрачной стены, под которой плыла уже изученная планета. Щупальца подхватили её — теперь по делу: обвили бёдра, поддержали, приподняли, разводя, раскрывая уже влажную, готовую промежность; и в этом ещё была его сила, его выверенность. Он вошёл медленно, наполняя, и Софи выгнулась, прижимаясь лбом к прозрачной стене, чувствуя, как холод стекла мешается с разливающейся внутри прохладой, как он приятно растягивает уже привыкшие к нему стенки.
Он двигался в своём ритме — глубоко, размеренно, и щупальца держали её в воздухе, ровно так, как было удобно ему, задавая темп её телу. Она отдавалась этому, прикрыв глаза; ноги её болтались в такт его фрикциям, его прохлада была и за спиной, и внутри, а навстречу поднимался её собственный жар — этот невозможный контраст, к которому невозможно было привыкнуть. Но даже отдаваясь, она уже знала, что не оставит так. Что сегодня — не его день быть собранным.
— Подожди, — выдохнула она, упираясь ладонью в стену. — Стой. Я хочу иначе.
Он остановился — замешкавшись, но прислушавшись. Она не просила прекратить — она хотела иначе. Он опустил её. Софи отстранилась, развернулась к нему и, положив ладонь ему на грудь, толкнула — несильно; и он, обычно не уступавший ей ведущей роли, вдруг поддался. Отступил к широкому низкому ложу и опустился на него, лёг, позволяя ей решать.
Реальная история ? как это получилось в первый раз