Опустилась медленно, принимая его целиком, чувствуя, как он входит под новым углом, распирая, головка уткнулась в шейку матки, — и тут же, не давая ему опомниться, перехватила оба щупальца, что качнулись к её талии. Поймала их у окончаний, сжала в кулаках и развела в стороны, прижимая к его собственной груди. Не давая обвить себя. Не давая взять. Лишая его — впервые за всё время — привычного инструмента, которым он всегда держал власть над её телом.
— Не сейчас, — сказала она, глядя на него сверху вниз, и в голосе её была та низкая, мягкая властность, против которой не находилось возражений. — Сейчас — я.
И она задвигалась. Яростно шипя и ухмыляясь, жадно, в том темпе, который диктовала она и только она, — насаживаясь до конца, поднимаясь почти до края и опадая снова, удерживая его щупальца в кулаках, как удерживают вожжи. Она чувствовала, как прохлада покидает его тело, сменяясь жаром — теперь не только грудь, не только шея; жар расползался по нему волнами, оттуда, где они были едины, разливаясь по прохладной коже, и Софи ладонями, бёдрами, киской, всем собой чувствовала, как он теплеет, оттаивает, плавится под ней — иссушивший себя, набирающий воду обратно.
Щупальца в её руках дёрнулись — раз, другой. Они больше не вели; они сбивались, подрагивали, судорожно обвивали её запястья, потеряв всю свою выверенную грацию, как сбивается голос. Это сбоил он. Весь, целиком.
И тогда Ом'рк'тан издал звук.
Не слово. Не команду. Низкий, рваный, нутряной звук, какого тал'сир не позволяют себе никогда, — звук существа, которое перестало регулировать. Его тело выгнулось под ней, чешуйки встали дыбом по всей коже, и он кончил — глубоко, толчками, горячо, так горячо, как бывало только его семя, то немногое, что в нём всегда оставалось живым; кончил, потеряв наконец ту самую позу наблюдателя за стеклом, которую держал даже тогда, когда брал её сам.
И этого ей хватило. Его жара, выплеснувшегося в неё; его капитуляции под её руками; того, что она — она — довела до края это нерушимое, выскобленное досуха существо. Оргазм настиг её следом, накрыл сверху горячей волной, прокатился от живота вниз по бёдрам; она вжалась в него, насадившись до упора, чувствуя, как её собственные мышцы сжимаются вокруг него судорожными толчками, вытягивая из него последнее. Она запрокинула голову и застонала — низко, утробно, протяжно, не сдерживаясь, впервые за всё это время отпуская и себя тоже.
Софи обмякла на нём, всё ещё сжимая в кулаках обмякшие, мелко дрожащие щупальца, и смотрела ему в лицо — в эти чёрные, нечитаемые глаза, в которых сейчас, ей хотелось верить, мелькнуло что-то почти растерянное.
— Вот теперь ты здесь, — произнесла она тихо, отпуская его щупальца, проводя ладонью по его щеке. — С нами. А не за стеклом.
Он не ответил. Но щупальца — все шесть — вместо того чтобы упасть, медленно поднялись и обвили её: спину, талию, плечи, бёдра, оплели всю, целиком, — не удерживая, не подчиняя, а притягивая её к себе и обнимая. Они держали её не как добычу под стеклом, а как то, что боятся потерять. И в этом было больше, чем в любом слове, которое он мог бы подобрать.
***
Они вернулись в общую зону, когда корабль уже мягко притушил свет к вечеру.
Марк сидел в той же нише, делал вид, что увлечён планшетом, но при их появлении вскинул голову — и расплылся в той самой улыбке, от которой Софи никогда не могла удержать ответную.
— Ну и видок, мам, — протянул он, оглядывая её растрёпанные
Трио