его зрачках вспышку очередного рекламного баннера. Реклама менялась с какой-то пугающей стремительностью: перед ним сейчас висело вызывающее изображение женщины в железном ошейнике и фартуке на голове тело с подписью: «Она заслуживает лучшего, чтобы заботиться о вас. До конца месяца скидки 20%»
Это была всего лишь реклама кухни.
Некоторые пошли дальше — вслед за дерегуляцией порнографии пару недель назад (в связи с полной бессмысленностью этого занятия в новом мире) началась эпоха тотальной сексуализации. Дэвид вспомнил, как в понедельник, по дороге на работу, он чуть не пропустил поворот, уставившись на рекламный баннер, который год назад вызвал бы коллективный обморок у совета директоров любой корпорации. На нём довольно известная актриса с раздвинутыми призывала «проявить твёрдость перед лицом обстоятельств» и голосовать за кого-то там на выборах. Излишне было говорить, что центром внимания плаката было отнюдь не лицо.
Ютуб, да и остальные сайты, ввели раздел «для взрослых» как полноценную категорию с рекомендациями на главной странице. Но что там интернет, если женщин теперь по сути продавали и покупали, а сами они не видели в этом ничего плохого? У Дэвида на работе на очередном совещании руководство посоветовало юристам, стонавшим от переработок, вместо открытия новых вакансий прекратить валять дурака и купить себе несколько бывших женщин-адвокатов.
Он подозревал, что всё к этому и придёт — полностью убрать половину населения из рабочего процесса было невозможно. Женщины постепенно возвращались на рабочие места — но не как профессионалы, а как помесь живых мастурбаторов и лишённых всякой ответственности за свои действия ИИ-помощников.
Дэвид отложил планшет и уставился в потолок. Он попытался вспомнить, когда в последний раз видел в новостях заголовки о поиске вакцины или протоколах лечения. Кажется, это было в самом начале, когда мир еще пытался бороться с «эпидемией», называя происходящее трагедией. Теперь же первые робкие заявления о разработке лекарства казались каким-то наивным пережитком прошлого, нелепой попыткой вернуть всё к тому, как было. Но правда заключалась в том, что никто больше не искал выхода. Было ощущение, что коллективный вздох облегчения пронёсся по планете: всех всё устраивало. Мужчины получили власть, о которой раньше могли только мечтать, не прилагая к этому никаких усилий, а женщины обрели покой в абсолютном подчинении, избавившись от груза ответственности и амбиций.
На мгновение в его памяти всплыл образ из прошлой жизни: бесконечные споры с Сарой, холодное молчание в спальне, когда между ними лежала пропасть из взаимных обид, и вечное чувство вины перед Лили, которую он пытался защитить от развала семьи. Тогда он считал себя «хорошим человеком», придерживаясь правил этикета и взаимного уважения, которые на деле оказались лишь тонкой ширмой, скрывающей общую неудовлетворенность. Он задал себе вопрос: променял бы он всё это сейчас на ту прежнюю, стерильную и полную трений жизнь?
Ответ пришел мгновенно, с какой-то пугающей ясностью: нет. Ни за что на свете. Он не просто не хотел возвращаться — сама мысль о том, чтобы снова просить разрешения или искать компромисс, вызывала у него почти физическое отвращение.
Дверь в гостиную приоткрылась, и в комнате появилась Лили. Она двигалась почти бесшумно, стараясь не нарушить покой отца. Девушка аккуратно пристроилась на краю дивана, стараясь не задеть Дэвида, и уткнулась в свой планшет, старательно не обращая на него внимания.
Дэвид рассеянно посмотрел на дочь. В мягком свете торшера её профиль казался совсем детским, но в том, как в её позе и в том, как часто она бросала на него короткие, застенчивые взгляды, уже не было ничего от прежней, капризной и колючей Лили.
Он всегда хотел для неё самого лучшего. Раньше это означало престижный
Дорога из аэропорта