университет, карьеру, возможность выбора и независимость. Но теперь, глядя на неё, он задался вопросом: а что такое «лучшее» в мире, где правила игры изменились навсегда?
Теперь лучшим для неё было бы не образование, а правильное место в иерархии. Быть покорной, желанной и защищенной — разве не в этом сейчас заключалось истинное благополучие женщины?
Лили сидела в своей школьной форме, но что-то в её облике было не так. Присмотревшись, он понял: это была всё та же привычная форма, но кто-то очень умело и безжалостно её перекроил. Жакет теперь плотно облегал тело, агрессивно подчеркивая изгиб талии. Юбка стала настолько короткой, что едва прикрывала попу, открывая вид на молодые, подтянутые ноги, а вырез блузки стал глубже и очевиднее, откровенно намекая на то, что скрывалось под тонкой тканью.
Дэвид невольно вспомнил те вкладки, которые он обнаружил в истории браузера Лили несколько дней назад. Там не было привычного для подростка хаоса из учебников, соцсетей и модных трендов. Вместо этого её история был заполнена статьями о «правильном» сексуальном обслуживании, руководствами по сексуальным практикам и статьями, где женщины обсуждали блаженство полного отказа от собственной воли.
Его не покидало ощущение странного любопытства: зачем именно она это изучала? Было ли это жадным поиском ответов или методичным планированием своего будущего? В глубине души он понимал, что не имеет права её винить. В этом новом, перекроенном мире Лили была одна; у неё не было мужчины, который направил бы её, задал рамки и дал бы ей то чувство защищенности, которое теперь стало единственным источником женского счастья. Вирус в крови Лили работал безошибочно: её инстинкты теперь кричали о необходимости принадлежать кому-то сильному, и самым естественным объектом этого влечения стал её отец.
Девушка почувствовала его взгляд и медленно, почти неосознанно, сменила позу. Она чуть отклонилась назад, выгибая спину так, чтобы ткань перекроенного жакета натянулась на груди, а короткая юбка задралась ещё выше, обнажая кружево белья. Это не было случайным движением; это была тихая, но несомненная просьба о внимании.
Взгляд Дэвида скользил по её телу. Лили была красива, но это слово теперь казалось слишком бледным, слишком общим. Она была соблазнительна. Перед ним сидела уже не та девочка, с которой он когда-то читал сказки перед сном; перед ним была созревшая молодая женщина, чьи инстинкты, подстегнутые вирусом, теперь работали в единственном направлении.
Внизу живота знакомо и тяжело запульсировало возбуждение. В голове всплыли обрывки подкаста, который он слушал на прошлой неделе, пока ехал в офис. Ведущий рассуждал о «психологической стабилизации» через сексуальные отношения. Согласно этой теории, единственный способ сохранить рассудок женщины в условиях пандемии — это закрепить её принадлежность конкретному мужчине через глубокий, доминирующий сексуальный контакт. Якобы без этого «якоря» женская психика, раздираемая вирусом, начинала медленно разрушаться, превращая женщину в пустую оболочку, жаждущую любого, кто окажется рядом.
И что в этом такого? Она не выходила из дома больше месяца, запертая в четырех стенах. Скрывать её дальше было не просто бессмысленно, но и опасно. Разве он мог допустить, чтобы какая-то случайная встреча или минутная слабость Лили привели её в руки чужого мужчины? Мысль о том, что кто-то другой мог бы «заклеймить» его дочь, вызвала в нём вспышку собственнического гнева. Нет, он не собирался дарить её кому-то. Она принадлежала ему по праву крови, по праву опекунства и по праву нового мирового порядка.
Дэвид снова посмотрел на Лили. Восемнадцать лет — тот самый возраст, когда девичья нежность встречается с пробудившейся, жадной женственностью. Она была свежей, как первый весенний цветок, нежной, с кожей, которая, казалось, светилась в полумраке гостиной. но самое
Дружба