её пальцы, когда она брала яблоко. Это длилось не больше секунды, но я видел, как Лена замерла. Она не отдёрнула руку. Она позволила его ладони её руку, ощущать тепло её кожи. Её глаза на мгновение расширились, зрачки стали больше — только на мгновение, но я заметил. А затем она медленно выдохнула, и её пальцы дрогнули, но не убрались.
— Спасибо, — сказала она, и голос её был чуть хриплым.
Матвеич улыбнулся — своей медленной, ленивой улыбкой, в которой не было даже тени смущения.
— Всегда пожалуйста, Лен, — сказал он. — Ты у нас гостья дорогая.
Я стоял в дверях и смотрел на них. И я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное и сладкое, как мёд с горчинкой. Я понял, что Матвеич решил чуть продвинуться в этой игре, и эта игра только начинается.
Мы сидели в его беседке под звёздами, пили настоянную на вишне наливку. Лена была в лёгком сарафане цвета бирюзы, она разулась и сидела босая, с убранными в хвостик волосами, открывающими её нежную шею. Матвеич сидел рядом с ней на скамье, близко, слишком близко, касаясь её плеча своим. Он рассказывал о своих молодых годах, о том, как метал молот, как тренировался, о женщинах, которые любили его, и о той, которая ушла. Его голос был низким, рокочущим, и я видел, как Лена слушает его не просто ушами — всем телом.
— Ты знаешь, Лена, — сказал он, поворачиваясь к ней, — я ведь не просто так пригласил вас сегодня. Я хотел сказать тебе... ты очень красивая. Не как соседка. Как женщина. И если я что-то не так говорю, ты меня прости. Одинокий мужик, что с меня взять.
Он рассмеялся — коротко, хрипло, но в его смехе не было самоиронии. Он был серьёзен.
Лена опустила глаза. Я видел, как её пальцы сжали стакан чуть сильнее. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. И в этот момент Матвеич сделал шаг — едва заметный, почти неуловимый.
Он приобнял её за плечо, и его огромная ладонь скользнула по её спине, чуть задержавшись на основании шеи, где бьется пульс, не настойчиво, не грубо — просто скользнула. Но пальцы задержались, и я видел, как они чуть сжались, и как Лена замерла под этим прикосновением. Её дыхание стало прерывистым. Он не убрал руку сразу, а задержал её на пару ударов сердца, и я видел, как кончики его грубых пальцев легонько, «по-отечески», погладили её шею. Лена вздрогнула, как лань, но не отодвинулась. Я заметил, как набухли и заострились соски под тонкой тканью сарафана. Её глаза стали влажными, но она лишь отпила глоток и улыбнулась в ответ.
— Ты извини, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Я не хочу тебя смущать. Просто... ты такая тёплая. И пахнешь свежестью и летом. Я смотрю на тебя и забываю, что я уже немолод.
Его пальцы скользнули вверх по её шее, почти касаясь волос. Лена не двигалась. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты. Я видел, как она сглатывает, как её грудь поднимается и опускается чаще обычного. Она позволяла ему это. Она не отстранялась.
Матвеич глубоко вздохнул, и резко встал, как будто захотел снять напряжение. Он прошел в дом и вынес ещё одну бутылку наливки.
Алкоголь делал свое дело. Наливка, крепкая и терпкая, разливала тепло внизу живота. Я чувствовал, как расслабляется Лена, как её стройное тело теряет жесткость, становясь податливым. Мы продолжили разговор, сосед также сидел рядом с Леной, только теперь, видимо, уже решившись на большее, его рука, тяжелая и горячая, легла
Десять писем. Часть IV. Письмо десятое