Лена поднесла кружку к губам и вдохнула пар. Её глаза прикрылись, и я видел, как она расслабляется —, плечи опускаются, дыхание становится глубже. Она сделала глоток, затем ещё, и на её щеках проступил лёгкий румянец.
— Вкусно, — сказала она. — И правда, как будто тепло по телу разливается.
— Это хорошо, — ответил Матвеич, и его взгляд задержался на её губах, влажных от чая. — Тепло — оно всё расслабляет. И душу, и тело. Особенно тело.
Я чувствовал, как чай действительно действует —, мои мышцы расслабились, мысли стали вязкими, а тело наполнилось приятной тяжестью. Лена сидела с полузакрытыми глазами, и я видел, как её пальцы рассеянно гладят край кружки.
Матвеич поднялся первым.
— Ну что, пойдёмте? Пар уже зовёт.
Баня стояла в глубине двора — большая, старая, сложенная из тёмного бруса, с дверью, обитой войлоком, с большой комнатой отдыха, предбанником и парной. Матвеич щёлкнул выключателем, и мягкий свет озарил широкие деревянные лавки, стол, вёдра с водой и дубовые веники, развешенные на стенах.
— Раздевайтесь, не стесняйтесь, — сказал он и первым стянул рубаху. Его тело, несмотря на возраст, было монументальным — широкая грудь, покрытая седым волосом, мощные руки, на которых проступали вены, и выпуклый, всё ещё сильный живот. Он снял штаны, оставшись в, на удивление, современных боксерах, и я снова увидел его, обтянутый трусами, член — он лежал в трусах немного набок, и даже в расслабленном состоянии он казался огромным и тяжёлым, напоминающим спелый кабачок. Скосив глаза, я увидел, что Лена тоже смотрит на него и её глаза слегка расширились от удивления. Он зашёл в предбанник, вернулся, уже завернутый по пояс в простыню и показал нам на простыни, лежащие в углу на лавке.
— Ну чего вы, как барышни, — сказал он, и его голос низко прозвучал в тесном пространстве. — Переодевайтесь уже, подглядывать не буду, а если и увижу, чего, так я уже старый, меня не удивишь.
Матвеич деловито начал выставлять с подноса на стол, чайник, кружки, варенье и ещё что-то к чаю. Он стоял боком к нам, но я видел, как иногда, повернув голову вполоборота поглядывает на мою жену. Я снял всё с себя и завернулся в простыню. Лена замешкалась, но потом, вздохнув, тоже начала раздеваться. Она сняла халат, оставшись в тоненьких трусиках, и её тело в тусклом свете казалось ещё более хрупким — тонкая талия, плоский живот с едва заметными кубиками пресса, маленькие, но упругие груди с тёмными сосками, уже затвердевшими от волнения. Она обернулась в простыню и села на лавку, обхватив руками колени.
Мы все присели за стол и сделали ещё по несколько глотков чая. Матвеич поднялся первым. Его массивная фигура заслонила свет лампы, и на мгновение комната погрузилась в полумрак. Я слышал, как скрипнули половицы под его весом, как он сделал шаг к двери, ведущей в предбанник, и остановился, обернувшись.
— Ну что, Лена, готова? — спросил он, и голос его звучал низко, с хрипотцой, в которой не было вопроса — только утверждение.
— --
Лена подняла глаза. Она сидела на лавке, всё ещё обёрнутая в простыню, и я видел, как её пальцы нервно теребят край ткани. Она посмотрела на меня — коротко, ища поддержки, — и я кивнул. Она выдохнула, и я услышал, как воздух сорвался с её губ с лёгким свистом.
— Готова, — сказала она, и голос её был тише, чем обычно, но твёрже, чем я ожидал.
Матвеич протянул ей руку. Его ладонь была огромной, грубой, с узловатыми пальцами и мозолями, которые остались
Жестокая девственность