жевал последние пару минут. — Хочешь сидеть тут — сиди. Хочешь домой — пойдём, соберу вещи, сам довезу до города, раз мать такую бучу устроила. Хочешь остаться у Лены одна — оставайся, я договорюсь. Мне не жалко. Ты уже взрослая, Марин, я это понял, может, даже раньше, чем ты сама.
Она недоверчиво покосилась на него, ища подвох, но лицо отца было спокойным — усталым, но без той привычной брони, за которой он обычно прятался. Он смотрел на реку, и в его профиле читалось что-то почти виноватое, хотя Маринка не могла сказать, что видела это раньше.
— Ты серьёзно? — тихо спросила она.
— Серьёзнее некуда, — он вздохнул и, наконец, повернулся к ней. — Я понимаю, что ты, может, не ждёшь от меня таких слов. Я вообще не разговорчивый, сама знаешь. Но тут, походу, время такое — либо говорить, либо так и будем друг друга через забор не видеть. Ты не маленькая, а я, как выяснилось, старый дурак, который боялся признаться, что у него выросла дочь.
Маринка отвернулась, пряча глаза, потому что внутри снова начинало щипать, но уже не от обиды, а от чего-то другого. Она молчала, смотрела на реку, на тёмные облака, на рваный край леса, и впервые за весь этот день ей не хотелось никуда бежать.
— А мама? — спросила она, не оборачиваясь.
— А мама... — Михаил потёр лоб. — Мама придёт в себя. Ей нужно время, чтобы понять, что мир не рухнет, если ты не выйдешь замуж за сына её лучшей подруги. Я с ней поговорю. По-человечески, а не так, как мы с ней обычно разговариваем — через крик и обиды. Обещаю.
Он поднялся с лавки, подошёл к столу и сел рядом с дочерью, почти вплотную, плечом к плечу. Маринка почувствовала тепло его куртки, услышала его тяжёлое дыхание — и почему-то это было лучше любых слов. Они сидели так, молча глядя на реку, и это молчание не было тягостным — оно было родным, старым, из детства, когда отец брал её на рыбалку и они могли просидеть полдня, не сказав друг другу ни слова.
— Только обещай мне одну вещь, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Не пропадай, ладно? Телефон — это я понимаю, тоже мне, контроль. Но если уедешь или решишь что-то — скажи. Хотя бы мне. Мы с тобой договоримся, как взрослые. Без этих... штучек.
Маринка наконец повернулась к нему, вытерла щёки тыльной стороной ладони и кивнула. Она не могла сказать, что все обиды прошли — нет, они никуда не делись, но, как ни странно, теперь они не давили на грудь так, как раньше. Она посмотрела на отца, на его седые виски, на сеть морщин вокруг глаз, и подумала, что, наверное, не так уж он и виноват во всём этом. Просто у всех своя правда, и иногда её надо проговаривать вслух, даже если это больно.
— Ладно, — она спрыгнула со стола и, зябко передёрнув плечами, наконец взяла телефон, который он оставил рядом. — Я останусь здесь. Езжайте домой. И пусть мама не лезет ко мне пару недель. Я просто хочу отдохнуть. А потом я с ней поговорю. Может быть.
Михаил усмехнулся, поднялся следом и, как в детстве, взъерошил ей волосы, за что тут же получил подзатыльник, но беззлобный, почти шутливый. Они прошли через заросли елок, спустились с пригорка, и когда вышли на тропинку, Маринка остановилась, посмотрела назад, на исчезнувший, словно в сказке, проход на поляну, и почувствовала, как внутри что-то отпускает.
Раздвинь