осыпающейся земле были громче, чем хотелось бы. Маринка сжалась, ожидая новой порции нравоучений, но Михаил молча подошёл, постоял рядом, а потом тяжело опустился на одну из лавочек, которая жалобно скрипнула под его весом.
— Замёрзнешь тут, — сказал он наконец, глядя на реку, а не на дочь. — Куртку хоть взяла бы. Мать твоя переживает, а ты тут сидишь, как сыч.
— Она бы так переживала, когда собственную дочь не пойми кому в постель подкладывала.
— Марин, ну ты чего как маленькая, — Михаил вздохнул и потер переносицу. — Никто тебя никому не подкладывает. Это ты уже сама себе напридумывала, накрутила. Мать, конечно, могла бы и помягче, но она же не со зла. Она тебя любит, переживает, вот и лезет со своим. А ты сразу в штыки. Ну и что ты этим добилась? Поссорилась со всеми, убежала, сидишь теперь тут, дрожишь.
— То есть, опять я виновата, да? У вас всё правильно, а я накрутила? Ты мне честно можешь ответить, за каким хером вы меня сюда привезли?
Михаил долго молчал, глядя на реку. Он не любил такие разговоры — всегда считал, что лучше переждать бурю, чем пытаться грести против неё. Но сейчас что-то в голосе дочери заставило его ответить, хотя обычно он отделывался короткими фразами и куда-нибудь уходил.
Ты хочешь честно? — он повернулся к ней, и Маринка наконец посмотрела на отца. В его глазах не было привычной усталости, скорее какая-то виноватая решимость. — Хорошо, я скажу честно. Мать твоя, она... она не умеет по-другому. Ей кажется, что если она не будет контролировать каждый твой шаг, то ты пропадёшь. Это не потому что она плохая, просто она так любит. Костылями своими, дурацкими планами, этими разговорами. Я с ней двадцать лет живу, я её знаю. Она не со зла, Марин. Она просто не может иначе.
Он замолчал, покрутил в руках телефон дочери, который достал из кармана, и протянул ей. Она не взяла, и он положил аппарат рядом с ней на стол.
— А я? — продолжил он тихо. — Я тоже виноват. Знал, что эта затея со Славиком — бред, но промолчал. Думал, может, ты сама разберёшься, а они с Ленкой угомонятся. Только не угомонились же, да?
Он наклонился, выдернул травинку, закусил её кончик – как-то по-мальчишечьи и продолжил:
— И вот что мы имеем. Ты на меня обижаешься, мать вон там сидит, ревёт на кухне. И все из-за того, что мы боялись сказать тебе правду: мы не знаем, как с тобой разговаривать. Ты выросла, а мы всё по привычке с тобой как с мелкой общаемся.
Маринка отвернулась и снова уставилась на реку. Ветер стих, и стало тихо, только где-то далеко стучал дятел. Она не хотела признавать, но слова отца задели её — не обидой, а чем-то другим. Он редко говорил так много и так откровенно, и это было непривычно.
— И чего ты от меня хочешь? — спросила она, не глядя на него. — Чтобы я вернулась, извинилась, улыбалась и делала вид, что ничего не было? Не будет этого, сами извиняйтесь.
Михаил хмыкнул, глядя, как дочь вцепилась в собственную коленку, словно пыталась удержать себя от следующего слова. Он не торопился с ответом — он вообще никогда не торопился с ответами, и это бесило Маринку с детства. Но сейчас она не хотела ни беситься, ни спорить, ни что-то доказывать. Она просто сидела на столе, обхватив руками колени, и ждала.
— Я от тебя ничего не хочу, — сказал он наконец, сплюнув в сторону травинку, которую
Лишение девственности.