всё. А она мне тут такое выдала... Про койку, про планы, про то, что мы ей жизнь испортили. Ты слышала?
Лена тяжело вздохнула и откинулась на спинку стула.
— Слышала. И знаешь что? Она не врёт. Мы с тобой, Свет, действительно размечтались.
Михаил хмыкнул и сел за стол, взял кружку с остывшим кофе.
— Ладно, бабы, хорош самобичеванием заниматься. Вопрос в другом: что теперь делать? Где её искать?
— Не беспокойся, Миш, - сказала Лена. – Успокоится, вернётся. Куда она без документов? Только, наверное, после того, как вы в город уедете.
Она посмотрела на подругу.
— Да, Свет, премия «мать года» тебе обеспечена.
Михаил хмыкнул, допил остывший кофе и поставил кружку на стол. Он посмотрел на жену, потом на Лену, и в его взгляде читалась не злость, а скорее усталая решимость. Наконец он сказал:
— Ладно. Хорош сидеть и причитать. Я пойду гляну, куда она побежала. Вряд ли далеко ушла. А ты, Свет, пока успокойся. Не надо её сейчас прессовать, и так уже наговорили друг другу лишнего. Мы потом спокойно всё обсудим, когда она остынет, и ты остынешь.
Он взял со стола телефон дочери и вышел на улицу.
Маринка бежала в сторону леса, почти не разбирая дороги. Слёзы застилали глаза, и она то и дело спотыкалась о корни и кочки, но не останавливалась. Где-то внутри всё кипело — обида, злость, какая-то горькая пустота. Ей хотелось провалиться сквозь землю или просто исчезнуть, чтобы все эти взрослые с их планами, надеждами и разговорами «как лучше» наконец оставили её в покое. Она выскочила на опушку, где начиналась тропинка к речке, и, запыхавшись, остановилась, опершись руками о колени.
Рядом была ещё одна тропинка, на пригорок. Маринка помнила, как они со Славиком туда ходили, когда им было лет по десять. Там был обрыв и открывался невероятно красивый вид на реку и окрестности. Сейчас тропинка заросла и была еле видна. Маринка выпрямилась и побежала вверх.
Она вылетела на пригорок и остановилась, переводя дыхание. Теперь стало понятно, почему тропинкой никто не пользовался. Когда-то здесь был проход, а теперь всё заросло ёлками.
Маринка осторожно продралась через еловые ветки и оказалась на поляне, перед тем самым обрывом. Ветер здесь был сильнее, чем внизу, и трепал волосы, заставляя щуриться. Слёзы уже подсохли, оставив на щеках солёные дорожки, но внутри всё ещё бурлило.
Она огляделась. Слева стоял стол с двумя лавками, практически в том же виде, что и раньше, только дерево почернело от времени.
Смахнув опавшие листья, Маринка забралась на стол, уселась, обняв руками колени, и уставилась на реку, которая лениво несла свои воды вдаль. Вид был такой же, как и семь лет назад, только теперь он не казался ей ни красивым, ни успокаивающим. Просто место. Просто речка. Просто очередная попытка взрослых сделать из её жизни что-то своё.
Она сидела так довольно долго, пока злость не начала понемногу отступать, уступая место усталости. Телефона не было — она оставила его на столе, и теперь эта тишина казалась странной.
Перед глазами всплыл образ Сашки и Маринка заплакала с новой силой. Ей так хотелось услышать его голос, его неизменное: «Шарай», когда ему что-то не нравилось.
Она сидела так, пока не замерзла окончательно. Ветер с реки становился всё холоднее, а солнце, ещё недавно такое яркое, спряталось за набежавшие облака. Маринка обхватила себя руками, но слёзы уже не шли — осталась только тупая, ноющая пустота в груди. Где-то внизу, у тропинки, послышался хруст веток. Она не обернулась, но почему-то сразу поняла, что это отец. Он не окликал её, просто шёл, и его тяжёлые шаги по
Заигрался