два метра ростом, с руками как брёвна. Его член соответствовал телосложению — толстый, как банка из-под колы, с огромной головкой. Оля посмотрела на него и сглотнула.
— Это твой первый большой? — спросила Кира, заметив её взгляд. — Не бойся. Он аккуратный. Правда, Паша?
— Ага, — прогудел Паша. — Я не сделаю больно. Расслабься.
Он надел презерватив — самый большой размер, который у них был, — и подошёл к Оле. Она всё ещё стояла на четвереньках. Он пристроился сзади, приставил головку к её входу. Она была уже мокрой — очень мокрой, растянутой после всех предыдущих членов. Но его член всё равно входил с трудом. Оля чувствовала, как он растягивает её до предела. Стенки раздвигались, пропуская огромный ствол.
— О боже... — простонала она. — Какой большой...
— Терпи, сучка, — сказал он. — Сейчас привыкнешь.
Он вошёл до конца — медленно, но неумолимо. Оля чувствовала, как он заполняет её целиком, до самой матки, и даже дальше. Это было почти больно. Но боль быстро сменилась удовольствием — глубоким, всепоглощающим. Он начал двигаться — осторожно, как и обещал. Его огромный член входил и выходил, растягивая Олю с каждым толчком.
Он ускорился. Его бёдра шлёпали о её ягодицы с оглушительным звуком. Оля кричала — громко, не сдерживаясь. Она кончила — сильно, с визгом. Её тело содрогалось. Паша кончил следом — в презерватив. Вышел, завязал его и бросил на поднос. Тот приземлился с тяжёлым шлепком — самый полный из всех.
Оля рухнула на ковёр, тяжело дыша. Но отдыхать было нельзя.
Её перевернули на спину. Кто-то схватил её за ноги, раздвинул их широко. Это был тот самый коренастый, с большими руками.
— А теперь растянем её, — сказал он. — Я хочу посмотреть, сколько она примет.
Он натёр руку смазкой — обильно, так что гель стекал по его пальцам. Его рука была большой, с толстыми пальцами и широкой ладонью. Оля смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха и предвкушения.
— Смотри, — сказал он. — Сначала пальцы. Один.
Он ввёл указательный палец. Оля даже не почувствовала — её киска была уже настолько растянута, что один палец просто исчез внутри.
— Два.
Два пальца вошли легко. Он пошевелил ими внутри, разводя в стороны, растягивая её ещё больше. Оля застонала.
— Три.
Три пальца. Теперь было теснее. Оля чувствовала, как он растягивает её изнутри. Это было приятно — давление, наполненность, ощущение, что она может принять больше.
— Четыре.
Четыре пальца. Оля закусила губу. Её тело напряглось, но она заставила себя расслабиться.
— Пять. Вся рука.
Он сложил ладонь лодочкой — большой палец прижат к указательному, — и начал вводить её внутрь. Медленно. Очень медленно. Оля чувствовала, как её киска растягивается до невозможного. Костяшки пальцев проходили через вход — щёлк, щёлк, щёлк. Это было больно — остро, обжигающе. Но боль была какой-то... правильной. Сладкой. Она кричала — громко, на одной ноте. Её тело выгибалось дугой с ковра. Грудь вздымалась. Соски были твёрдыми, как камешки.
— Терпи, сучка, — приговаривал он, не останавливаясь. — Сейчас будет глубоко. Ты примешь всё.
Рука входила всё дальше — сантиметр за сантиметром. Оля чувствовала, как его пальцы сжимаются внутри неё в кулак, ее суку насаживают на руку. Она никогда не испытывала ничего подобного. Это было за гранью. За гранью боли, за гранью удовольствия. Когда рука вошла полностью, по запястье, она замерла. Оля дышала часто, прерывисто. Её глаза были закрыты. По щекам текли слёзы — не от боли, а от
О! Женщины, имя Вам - вероломство!