Во вторник вечером муж спросил, что у меня с губой.
— Прикусила. Заглохла на площадке и прикусила.
— Дай посмотрю.
Он посмотрел, подул, как ребёнку.
— До свадьбы заживёт, — сказал он.
— Мы уже женаты.
— Значит, до четверга.
До четверга губа зажила.
В четверг в половине девятого я, как всегда, припарковалась у метро. Николаич не дал мне выйти.
— Пересаживайся, — сказал он. — На автодром заскочим, ключи от бытовки оставить.
Автодром был за промзоной, пятнадцать минут. Ворота на висячем замке, за воротами площадка с разметкой, эстакада, конусы, сугробы по краям. В углу, у забора, стояла бытовка: железный вагончик с одним окном, под окном жёлтый круг от фонаря.
Он открыл ворота своим ключом, загнал машину, выключил двигатель.
— Пошли. Погреешься. Печка в машине сдохла, ты ж видишь.
Печка правда не дула с середины урока. Я правда замёрзла.
В бытовке пахло соляркой и старым табаком. Стол под клеёнкой, чайник, календарь с грузовиками. Вдоль стены диван, сваренный из двух автомобильных сидений на железной раме. На гвозде висели два шлема. Николаич щёлкнул выключателем масляного обогревателя и поставил чайник на полку у окна.
Потом повернул ключ в двери изнутри и сунул ключ в карман куртки.
Первым делом я посмотрела на дверь. Дверь была закрыта на ключ. Значит, долго.
Ключ у него в кармане, но окно открывается, в телефоне такси, и я знала: скажи я «откройте», он откроет. Наорёт, но откроет. Я сняла куртку и повесила на гвоздь рядом со шлемами. Телефон остался в кармане куртки.
Чайника он не дождался.
Он подошёл сзади, развернул меня за плечи и поцеловал. В первый раз за все уроки. Губы сухие, рот горький от сигарет, и целовал он так же, как водил, нетерпеливо, будто торопился проскочить на жёлтый. Руки его уже были у меня под свитером. Он забрал мою грудь в ладонь целиком, вместе с чашкой лифчика, сжал и сдвинул лифчик вверх, и ущипнул сосок, и я вздрогнула всем телом.
— Мелкая, — сказал он мне в рот. — Нормально.
Он расстегнул мне джинсы и потянул вниз вместе с трусиками. Джинсы застряли на сапогах. Он выругался, стащил с меня один сапог, и одну штанину, и бросил. Вторая нога так и осталась в джинсах и сапоге. Потом подхватил меня под бёдра и посадил на край стола.
Клеёнка была ледяная. Я охнула.
— Ну-ка ноги шире.
Я раздвинула колени. Он стоял между ними и расстёгивал ремень. Я смотрела, как он достаёт член, и видела его теперь при свете: длинный, тёмный, с веной сбоку, стоит так, что головка почти у пупка. Он провёл им по мне, по губам, от входа до клитора, и назад, и я была мокрая настолько, что он проскальзывал.
— Таблетки пьёшь?
— Пью.
Он вошёл сразу, одним толчком, до конца. Я вцепилась в край стола. Он был больше мужа, и я чувствовала это внутри, растянутость, упор где-то в самой глубине, и то, что каждый толчок доходит до этого упора.
Он трахал меня быстро, зло, дёргая за бёдра на себя. Стол бился ножками об пол. Календарь с грузовиками сорвался с гвоздя и упал за стол. На полке закипел и щёлкнул чайник, и никто не посмотрел в его сторону.
— Сука, — хрипел он мне в шею. — Мокрая какая. Всю дорогу текла, да? Держись за край. Не отпускай.
Я держалась. Спиной я почти легла на стол, свитер задрался до подбородка, и моя грудь вздрагивала на каждом его толчке. Кончить я не успевала. Он двигался слишком быстро, слишком для себя, и я понимала это и не просила медленнее.
Он кончил через пару минут, вдавившись в меня и схватив за
Самые лучшие воспоминания 2