так, как с ним ещё не кончала. Он потом долго не спал. Я слышала, как он ходит на кухню и стоит у окна.
А в воскресенье я завела на сайте ещё один ник.
Глава 10. Хорошо
Ник я назвала «Мимо_шёл».
В воскресенье вечером муж сидел на диване с ноутбуком и отвечал своим читателям. Я сказала, что пойду мыть голову, и по дороге в ванную остановилась в прихожей, у тумбы, где мой телефон стоял на зарядке. Там, прямо с зарядки, завела ник и открыла его восьмую главу, дачную, где Гена лизнул Нюте родинку.
«не родинка у неё. шрам. на левом. изнутри»
Без запятых, с маленькой буквы. Так пишут мужики, которым некогда.
Отправила и ушла в ванную, и включила воду, и пела там, чтобы он слышал, что я пою.
Шрам знают пятеро. Пусть думает, что есть шестой. Пусть думает о нём по ночам так же, как я полгода думала о Нюте.
Когда я вышла, он молча развернул ко мне ноутбук.
— «Мимо шёл», — сказала я. — Остроумно.
Сказала, что кто-то угадал, что у половины женщин шрамы, велосипед, гвоздь на даче. Он держал меня за запястье.
— Кто знает про шрам? — спросил он.
— Мама. Гинеколог. Девчонки из бассейна в институте. Первый парень. — Я загнула пятый палец. — Ты.
Потом раскрыла полотенце, поставила ногу на диван и прижала его пальцы к шраму.
— Кому я раздвигаю ноги? — спросила я.
— Мне, — сказал он.
Я сказала «тебе». Это было враньё на один вечер: на четверг, на стол под клеёнкой в бытовке, где горел свет и где на меня смотрели двое.
Он всю ту неделю не спал. Я лежала рядом и слушала, как он не спит, и знала, что у него стоит, и знала от чего. От человека без лица, которого я ему подарила.
Николаич после бытовки стал другим.
Во вторник он был злой. Не орал. Молчал. Смотрел в окно, курил, говорил только «лево», «право», «газу».
— Вы на меня злитесь? — спросила я на светофоре.
— На себя.
— За что?
— За Дэна. — Он выкинул окурок в окно. — Не надо было.
— Мне было хорошо.
— Вот за это и злюсь, — сказал он. — Зелёный. Поехали.
Когда я парковалась у метро, он сказал, не глядя:
— Дэн уволился бы, если б не ипотека. Ходит теперь, в глаза мне не смотрит.
И больше ни слова.
В четверг он был добрый. Съел колбасу, похвалил, как я перестраиваюсь. На светофоре положил мне руку на колено и сразу убрал, будто обжёгся.
Через неделю, в пробке, он сказал:
— Ты это. Прости, что ли.
— За что? — спросила я.
Он долго думал и не нашёл, за что. Больше мы на автодром после урока не заезжали. Он не звал, я не просила. Приходила я домой к девяти, ровно, как хорошая.
А муж писал. Одиннадцатую главу он написал про мужа Нюты, который стоит у окна и считает, сколько раз жена приходила поздно. Мне он предложил её прочитать, и я сказала «потом». Я не могла её читать. У окна там стоял не он. Там стоял тот, кого я из него сделала.
В апреле, в субботу, ночью, он сказал мне то, ради чего писал полгода.
Мы лежали без света. Окно было открыто, пахло мокрым асфальтом. Он водил пальцем по моему животу вверх и вниз и никак не решался, и я считала его вдохи. На двенадцатом он сказал:
— Я бы хотел, чтобы это было правдой. Хоть раз. Не сауна, не двое. Просто чтобы ты пришла домой. И поставила чайник. И не сказала мне ни слова. А я бы догадывался и не
Светлана Анатольевна