почти жалкой. В то время как Катя и Саша излучали властную уверенность, Даша тупо смотрела в свою тарелку, не в силах прикоснуться к еде. Аппетита не было, было лишь растущее, как снежный ком, чувство экзистенциального тупика.
Каждый раз, когда её взгляд непроизвольно падал на их тела, её пронзало острое чувство собственной ничтожности. На телах Кати и Саши отчетливо виднелись клейма — её клейма. Знаки её былой власти, которые она когда-то выжигала на них с чувством абсолютного превосходства. Но теперь эти символы владения превратились в насмешку. Что стоило её былое господство, её право распоряжаться их телами, если теперь они обе превзошли её в самом главном — в способности тела к безграничному разврату и трансформации? Они стали атлантами боли и экстаза, в то время как она осталась лишь наблюдателем. Ассистентом, чей инструментарий больше не соответствовал масштабу их аппетитов.
Память о том, как они вдвоем клеймили её саму, выжигая свои имена на её половых губах, приносила ей извращенное, острое удовольствие подчинения. В тот момент это казалось высшей точкой доверия. Но когда они решили стать «равноправными», сладость ушла. Осталась лишь пустота и вечное, изматывающее соревнование, которое Даша, как ей теперь казалось, проигрывала вчистую. Она не могла соответствовать их темпу, их жажде саморазрушения через наслаждение. Она чувствовала себя лишней в этом дуэте, третьим колесом в колеснице, несущейся в бездну.
— Даш, ты чего? — голос Саши, мягкий, обволакивающий и до ужаса заботливый, прорезал тишину как выстрел. В этом вопросе не было издевки, но именно эта забота стала последней каплей. Она подчеркивала пропасть между ними: победительницы снисходительно интересовались состоянием проигравшей.
И плотину прорвало.
Лицо Даши исказилось в гримасе, в которой смешались гнев, отчаяние и глубокая, невыносимая тоска по прежнему порядку. Она не просто заплакала — она завыла. Это был звук раненого зверя, осознавшего бессмысленность борьбы. Соскользнув со стула, она рухнула на пол, её колени глухо стукнулись о паркет. В порыве исступления она вцепилась в лодыжку Кати, утыкаясь лицом в её прохладную кожу, словно ища защиты у того, кто только что был её соперником.
— Я больше не могу! — слова вырывались из неё вместе с рыданиями и соплями, она буквально давилась своей беспомощностью. — Я не могу быть вам равной! Посмотрите на себя... вы богини этого безумия! А я? Я — ничто! Я пустая оболочка! Я не хочу этой свободы, не хочу этого проклятого равенства! Я хочу обратно! Пожалуйста... я хочу снова быть вашей вещью!
Катя и Саша замерли. Они медленно переглянулись, и в их глазах не было ни капли удивления или шока. Это был взгляд знатоков, наблюдающих за предсказуемой реакцией. Они знали эту Дашу — скрытую за маской госпожи рабыню, готовую на всё, лишь бы её снова сделали центром их жестокой, упорядоченной вселенной.
Саша плавно присела на корточки рядом с рыдающей Дашей. Её нагое тело источало спокойную, пугающую уверенность. Она протянула руку и нежно, почти по-матерински, провела пальцами по волосам Даши. — Обратно, Даша? Ты уверена? Ты ведь так долго боролась за свое право быть с нами на одном уровне. Ты сама хотела смыть границы.
— К черту границы! К черту равенство! — взвизгнула Даша, поднимая на них безумные, красные от слёз глаза, в которых не осталось и следа прежней гордости. — Я опять хочу быть вашей рабыней! Ебите меня каждый день, пока я не перестану чувствовать себя человеком! Растягивайте мою жопу, как Катину, превратите меня в такое же мясо! Фистингуйте меня, как тебя, Саша... Я хочу, чтобы вы забыли, что у меня вообще
Ира