куда более суровым – оно было создано для пыток, для подчинения плоти и духа, для перековки. Ее сердце колотилось неистово, но с какой-то странной, пугающей равномерностью, словно огромный метроном, отсчитывающий последние, безвозвратные секунды ее прошлой, "старой" жизни. Жизни, которую она теперь сознательно отдавала на алтарь абсолютно другого существования, жизни, к которой стремилась с необъяснимым, первобытным рвением.
Без суеты, с той же отточенной точностью, которая пришла с многократными внутренними репетициями, Даша начала защелкивать кожаные манжеты. Сначала на лодыжках, жесткие ремни туго обхватили ее тонкие щиколотки, фиксируя ноги в разведенном положении. Затем, самый широкий ремень, она с трудом затянула на талии, прижимая свое податливое тело к холодной, безжалостной опоре станка. Последние– на запястьях, руки были беспомощно разведены в стороны, словно распятые, лишенные возможности сопротивления. Металл обжигал кожу сквозь тонкую ткань, его хватка была окончательной. Все. Она была закреплена, зафиксирована, каждый мускул напряжен, каждая возможность к движению отнята. Даша была беспомощна, полностью и безвозвратно отдав себя на волю других, на милость тех, кто стоял по ту сторону ее решения. С последним щелчком ремня она закрыла глаза, не желая видеть то, что должно было произойти дальше, погружаясь в блаженное, хоть и временное, неведение ожидания. Это была не капитуляция, а сознательный акт полного подчинения, мольба о трансформации.
Наверху, в кухне, витал совершенно иной аромат – теплый, обволакивающий запах свежесваренного кофе, смешивающийся с легкой утренней прохладой, проникающей в открытое окно. Контраст между мирами был разителен, почти гротескным. Катя молча смотрела в окно, ее силуэт четко, графично вырисовывался на фоне нежного, еще не яркого утреннего света, словно она была частью этого пейзажа, далекой от мрачных глубин подвала. Саша сидела за столом, медленно, почти задумчиво, помешивая ложечкой в своей чашке, каждый оборот которой казался наполненным глубоким смыслом.
«Я не понимаю», — наконец произнесла Катя, голос ее был приглушенным, слегка недоуменным, но без прежней резкостью — просто удивлением, не оборачиваясь. «Она имела все. Равенство. Право голоса. Возможность выбора. Почему она так отчаянно захотела обратно в клетку?» Ее слова отражали типичное непонимание тех, кто никогда не испытывал внутренней пустоты, которую не могли заполнить внешние свободы и достижения. Но Катя, как и многие, не могла постичь темных глубин души, где свобода могла быть не даром, а тяжким бременем.
Саша отпила кофе, ее взгляд был спокойным, полным глубокого, почти пророческого знания. Она знала Дашу лучше, чем та сама себя. «Ты не понимаешь, Катя, она не хочет в клетку в том смысле, в каком ты это представляешь, ту клетку, из которой мы с тобой когда-то вырвались. Нет, она смотрит на нас и ощущает себя неполноценной, ущербной, словно ей не достает какого-то жизненно важного элемента, что есть у нас. Ей хочется так же уметь своей попой поглощать огромные, невероятные предметы и получать от этого столько же удовольствия, столько же экстаза и самореализации, сколько получаем мы. Она боится, что имея свободу выбора, она никогда не сможет дойти до тех же результатов, что и я, не говоря уже о том, чтобы приблизиться к твоим, Катя, твои возможности для нее вообще кажутся запредельными. Она боится, что будет жалеть себя, что внутренний голос будет останавливать ее, не давая преодолеть естественные пределы, но при этом она очень хочет приблизиться к нам, почувствовать себя нашей частью, быть такой же. Поэтому она готова на потерю всей свободы, на полный отказ от своей воли, чтобы мы, без жалости, без снисхождения, поскорее сделали ее такой же анальной шлюхой, как и мы с тобой. Она верит, что только
Встреча с Андреем