есть право голоса! Я хочу снова быть вашей собственностью, которую вы будете ломать, использовать и насиловать до полной потери сознания. Пожалуйста… умоляю… верните всё как было!
Она задыхалась от собственной откровенности. Это была не просто просьба — это была окончательная капитуляция, добровольное принесение своей личности в жертву на алтарь их общего порока.
Катя медленно, с достоинством опустилась перед ней. Она не собиралась утешать или обнимать. Вместо этого она крепко взяла Дашу за подбородок, заставляя ту смотреть прямо в свои зеленые, холодные глаза, в которых теперь горел огонь власти. — Ты помнишь правила, Даша? — её голос был ровным, лишенным эмоций, тем самым голосом абсолютной Госпожи, который Даша не слышала уже вечность. — Отныне никаких «стоп-слов». Никаких жалоб на усталость или боль. Твои дырки принадлежат нам 24 на 7. Твоё тело — это наш полигон, на котором мы будем испытывать всё, что придет нам в голову. Мы решаем, когда ты ешь, когда спишь и чем тебя трахают. Ты снова станешь просто сосудом для наших желаний. Если ты согласна на это — возврата не будет.
— Да… о, боже, да! — выдохнула Даша, и в её взгляде на мгновение промелькнуло нечто пугающее — вспышка фанатичного, почти религиозного обожания. Слезы всё еще текли, но страх сменился экстазом обретенного смысла.
Хищная, предвкушающая улыбка тронула губы Кати. Она перевела взгляд на мать, и Саша ответила ей понимающим, азартным кивком. Охотницы договорились.
— Хорошо, — произнесла Катя, медленно поднимаясь во весь рост. Её тень полностью накрыла коленопреклоненную, дрожащую Дашу. — Твоё равенство закончилось. Твоя свобода аннулирована. Рабство возобновлено в полном объеме.
Она сделала паузу, давая Даше возможность прочувствовать тяжесть этих слов, насладиться моментом своего окончательного падения.
— Первый приказ, — голос Кати зазвучал жестче. — Иди в подвал. Сейчас же. Прикуй себя к станку в той же позе, в какой вчера была моя мать. И жди. Не смей шевелиться, пока мы не спустимся. Мы допьем наш кофе, обсудим твоё расписание... и сегодня же начнем делать из твоей никчемной задницы что-то по-настоящему стоящее. Пошла!
Даша, не проронив больше ни слова, мгновенно развернулась и, не поднимаясь с колен, быстро пошла в сторону двери, ведущей в подвал. Катя и Саша остались на кухне, провожая её взглядами. В тишине дома снова зазвучал легкий звон серебряной ложечки о фарфор. Завтрак продолжался, но теперь в нем не было места неопределенности — только спокойная уверенность хозяек, знающих, что их старая новая игрушка уже ждет их.
В холодных объятиях подвала воздух был плотным, пропитанным едким запахом озона, что исходил от неустанно работающего осушителя. Этот запах, резкий и искусственный, стал для Даши предвестником всего, что должно было произойти здесь, внизу, вдали от мира, где пахло свежей выпечкой и свободой. Ни единого окна не нарушало монотонность голых бетонных стен, их серый, неотличимый цвет сливался с тусклым светом нескольких свисающих ламп, которые лишь подчеркивали мертвенную бледность окружения, отбрасывая длинные, искаженные тени. Тишина была осязаемой, давящей, почти физически ощутимой, и лишь гулкие, непривычно громкие шаги босых ног Даши по холодному бетону были единственным звуком, осмелившимся ее нарушить. Каждый шаг отзывался эхом в ее груди, отбивая такт приближающегося момента истины.
Она не спешила, но и не медлила, двигаясь с какой-то ритуальной, заученной точностью, словно исполняла давно отрепетированный танец, финал которого был неизбежен. Ее взгляд упал на "станок" – зловещую конструкцию, выполненную из холодной, отполированной стали и толстой, темной кожи. В очертаниях этого устройства, лишенного какой-либо мягкости или утешения, Даша видела извращенное подобие гинекологического кресла, но его истинное предназначение было
просто хотел свой рассказ рассказать