её древних, недр. Двенадцать. Они не шли – они текли, скользили сквозь деревья, бесшумные, как тени, вырезанные из самой ночи. Дюжина обнаженных мужских тел, каждое из которых казалось высеченным из темного, твердого дерева и полированного камня, воплощая дикую, первобытную мощь. Их кожа лоснилась в слабом, рассеянном свете, что с трудом пробивался сквозь плотную листву, придавая им вид мифических существ, вышедших из первобытного хаоса. Впереди каждого тела, как таран, готовый пробить любую преграду, как вызов, брошенный самой природе, качались огромные, полу возбуждённые члены, воплощение грубой, неконтролируемой силы.
Они окружили алтарь плотным, безмолвным кольцом. Их присутствие было ощутимо, почти осязаемо, как физическое давление. Молчание их было тяжелым, пропитанным ожиданием. Их взгляды, падающие на Сашу, были не похотливыми в привычном, обыденном смысле, не было в них ни желания, ни похоти, что человек испытывает к другому человеку. Было в них что-то иное – древнее, ритуальное, взгляд охотника на жертву, жреца на подношение. Они смотрели на неё не как на женщину, не как на личность, а как на сосуд, на вместилище. Она была для них алтарем внутри алтаря, освященным пространством, предназначенным для священнодействия.
Первый шагнул вперед, его фигура доминировала над остальными. Он был самым высоким, с горой мышц на плечах, словно вылепленных из гранита. Он не удостоил её лицо взглядом, не было в его глазах ни сочувствия, ни признания её человеческой природы. Вся его сосредоточенность была прикована к её заднице, к двум полушариям, которые дерзко и вызывающе торчали вверх, к блестящей от смазки складке между ними, открытой для его взора и прикосновения. Он опустился на колени у её бедер, его движение было таким же естественным и бесцеремонным, как движение хищника. И без всяких предварительных ласк или церемоний, он сунул два толстых пальца в её анус, его прикосновение было прямым, грубым, совершенно лишенным нежности.
Саша вскрикнула, резкий, прерывистый звук вырвался из её горла. Это был крик не столько от боли, сколько от внезапности, от грубости этого вторжения, которое пронзило её до самого нутра. Его действия были механическими, почти бесстрастными, он был похож на фермера, проверяющего товар на рынке, оценивающего его качество и податливость. Пальцы двигались внутри, растягивая её, исследуя каждую мышцу, проверяя её эластичность и готовность принять большее. Она почувствовала, как её мышцы, инстинктивно сжавшиеся от неожиданности и первобытного страха, начали постепенно поддаваться, расслабляться под его настойчивым давлением, уступая. Мужчина издал низкий, утробный хмык, звук, полный удовлетворения, невербальное одобрение, подтверждающее, что "товар" годен.
Он поднялся, его силуэт вновь возвышался над ней, и в этот момент Саша увидела его член во всей его первобытной, устрашающей красе. Он был не просто большим; он был оружием, выкованным самой природой, способным причинить боль и подарить извращенное наслаждение. Толстый, с багровой, набухшей головкой, весь покрытый выступающими венами, словно корни древнего дерева, он пульсировал собственной жизнью. Он приставил головку к её дырочке, как палач приставляет топор к плахе, и надавил, медленно, неотвратимо, оставляя Сашу на грани крика и полного растворения в этом диком, первобытном акте.
Боль, острая, колющая, разрывающая на части, пронзила Сашу, заставляя ее вскрикнуть – низкий, гортанный звук, вырвавшийся из самых глубин ее существа. Она судорожно вцепилась ногтями в холодный камень алтаря, пальцы побелели от напряжения. Каждое волокно ее тела кричало от протеста, когда мышцы сфинктера, несмотря на отчаянное сопротивление, стали необратимо поддаваться под неумолимым, нарастающим напором. Это было ощущение, сравнимое с тем, как если бы ее разрывали в клочья, но разрыв происходил не снаружи, а изнутри, растягивая и выворачивая каждый внутренний миллиметр.
Истории из жизни: 22 февраля (Вечер Насти и Саши)