было настолько острым и внезапным, что вызвало у нее новый, непроизвольный, судорожный оргазм, который прошел волной по ее икорным мышцам.
Ее тело превратилось в конвейер, работающий на полную мощность. Мужчины менялись с калейдоскопической скоростью, каждый из них вносил свой вклад в этот непрекращающийся цикл насилия и удовольствия. Они выходили из нее, оставляя внутри обжигающие потоки своей спермы, и тут же их сменяли другие, не давая ее мышцам ни секунды расслабления. Вагина и анус были постоянно заполнены, растянуты далеко за пределы того, что казалось возможным. Сперма уже не помещалась внутри; она вытекала из нее ручьями, смешиваясь с ее собственными соками и потом, стекая по внутренней стороне бедер. Хладный камень алтаря, на котором лежала Саша, быстро становился скользким от этой вязкой, белой жидкости. Звуки—влажное чпоканье входа и выхода, грубое дыхание мужчин и ее собственные неконтролируемые всхлипы—создавали плотный, акустический фон.
Саша кончала снова и снова, ее тело было поймано в ловушку бесконечного экстаза. Оргазмы уже перестали быть дискретными вспышками; они слились в один непрерывный, гудящий, изматывающий. Ее сознание плавало в густом, вязком сиропе из боли, удовольствия и диссоциации. Она уже не могла различить лиц, только механически регистрировала смену сенсорных данных — один член толще, другой длиннее, третий имеет странный изгиб. Они использовали ее рот, ее вагину, ее анус, в акте дикой, первобытной конкуренции за то, кто войдет глубже, кто нанесет более мощный, более проникающий удар. Она чувствовала, как ее ткани растягиваются, приспосабливаясь к их размерам.
В этот момент тотальной оккупации, когда ее тело функционировало на инстинктах, Саша заставляла себя держать глаза открытыми. Она должна была видеть реакцию девочек. Именно этому, прежде всего, и служил весь этот ритуал. Даша уже валялась на земле, свернувшись калачиком. Ее рука, словно отделенная от разума, неистово двигалась между ног. Она стонала и плакала одновременно, ее лицо было искажено смесью страха, отвращения и невыносимого, нарастающего возбуждения. Она пыталась спрятаться, но ее тело предавало ее, реагируя на зрелище абсолютного табу.
Катя, напротив, все еще стояла, с трудом продолжая съемку. Она смотрела на мать широко раскрытыми, безумными глазами; взгляд ее был пуст от прежнего презрения, замененный чистым, первобытным ужасом и, что более страшно, любопытством. Ее лицо было мокрым от слез или пота, и она, не заботясь о скрытности, то терла свою промежность, то трахала себя в попу пальчиками. Они видели предел человеческой возможности к унижению и, что еще более ошеломляюще, к экстазу, рожденному из этого унижения. Они видели крах материнского образа и рождение чистой, примитивной плоти. И это зрелище разрушило их мир, открыв доступ к их собственным, неотвратимым инстинктам.
Волна, что накрыла Сашу, была не просто физическим пиком; это было извержение, сметающее саму идею о границах тела и духа. Она ощутила, как приближается финальное, немыслимое цунами, не оргазм, а полная аннигиляция, которая грозила унести ее сознание окончательно, оставив лишь пустую оболочку. Мужчина, венчавший этот ритуал, был самым огромным из всех, его присутствие внутри нее было невыносимым, но одновременно центрирующим; его член, казалось, пронзил насквозь все внутренности, доставая до самого ее сердца, до центра ее боли и освобождения. Он двигался медленно, сокрушительно, отсчитывая последние секунды ее прежней жизни, и с каждым его толчком мир вокруг Саши темнел, как будто в ней самой гас свет. Она собрала последние крупицы воли, или, возможно, это был уже только инстинкт, чтобы взглянуть через пелену боли и экстаза на Катю. Слабая, почти невидимая улыбка тронула ее губы, прежде чем мир исчез: «Теперь ты понимаешь?» — беззвучно прошептал этот жест, передавая весь ужас
За что боролся