Внутри у меня всё горело. Я безропотно пошла за ним.
Наконец-то мы очутились в саду, причём одни. Слава святому Микеле, этого противного Ксаверия нигде не было видно. Я скользнула в объятия к дону Джулио, мои губы нашли его. Как же мне хотелось быть на месте этой беспутной Изольды. Я опустила руку ему на пах. Он был готов. Он хотел меня.
Целуясь, я обвела взглядом сад и заметила ту самую пристройку, с которой всё и началось. Ну, ту, где Лючия нам вздумала кое-что показать на Ксаверии. «Он никому не скажет», — вспомнились её уверения. Господи Иисусе, какой же я была дурой.
Неужели всё случится сегодня, здесь, сейчас? А что скажет отец? Да ничего, он же не узнает. А если выйдет как с сестрой Кьярой? О ужас. Но нет, я помолюсь, свечку поставлю. Со мной такого точно не будет. Да и потом, он же ведь мне предложение скоро сделает, я уверена. Но страшно. Страшно.
Мысли метались. Его руки тем временем блуждали по мне — по заду, по груди, между ног. Я закусила губу. Неужели всё-таки сейчас? Если он захочет, смогу ли я его остановить?
И тут послышались голоса. Я юркнула в кусты, Джулио последовал за мной.
В сад вошла сестра Мария Грация, отчитывая сестру Филомену.
— Я тебя опять застала на кухне с сестрой Бенедеттой. И с твоей рукой между её ног. Что, потерпеть не могли? А если бы это была не я, а сестра Агата? Или Констанца? Крик бы поднялся. Ты головой вообще думаешь?
— Но Бенедетта с матушкой Матильдой... ну это самое. Она сама мне по секрету рассказывала. Почему ей с Бенедеттой можно, а мне грех? — тряхнула каштановыми кудрями Филомена. Обида читалась на её круглом личике.
— Ты такая дура всегда или только сегодня? Потому что она аббатиса. А ты послушница.
Я еле сдержала удивлённый возглас. Значит, не врала Виоланта про Бенедетту. А я сочла, что она всё выдумала. Да ещё и Филомена, и сама Матильда... Господи помилуй.
Тем временем, пока те препирались, тучи заволокли небо и упали первые холодные капли. Сестры не стали дожидаться настоящего ливня и пустились бежать под крышу. Чуть выждав, мы последовали за ними.
Вечером мы опять немножко помиловались с Виолантой, но мой жар это не притушило. Всю ночь я ворочалась с боку на бок, просыпалась и представляла то Изольду с Коррадо, то Кьяру с Сальваторе, то даже Бенедетту с Филоменой. И каждый раз в этих картинах почему-то оказывался он. Ну и я.
Во время заутрени я попыталась привести мысли в порядок. Получалось плохо — вчерашнее всё лезло и лезло в голову. Места себе не находила. Рука то и дело тянулась куда не надо, приходилось себе напоминать, где я.
После псалмов падре Сальваторе перешёл к проповеди. Я его не слушала. Представляла, как он совсем рядом, в ризнице, имел сестру Кьяру. Вон она стоит, в свободном платье, как ни в чём не бывало. И аббатиса — сама строгость и благочестие. А я? Почему мне нельзя?
Виоланта с ним точно целовалась. И ещё господь знает что. Может, сосала? С неё станется. А может, и большее позволила. Ох, святая Лючия, отобьёт она у меня Джулио.
А Изольда? Сношалась с Коррадо, и Джулио сам привёл меня смотреть. Смеялся. Думал обо мне? Или об этой шлюхе? Она же бесстыжая, позволит, если он попросит. Попользуется и бросит. А если не бросит?
И Лаура знала. Сторожила их.
Зачем он мне это показал? Намёк? Если захочет большего — позволить или нет? Не позволю я —
Твоя экзекуция. На пути к разврату