Говорят, что мужчины никогда не взрослеют — они просто меняют игрушки. Но иногда эта игра заходит слишком далеко, превращаясь в диалог с призраками прошлого. Можно годами вырезать из редкого дерева свою несбывшуюся мечту, полировать ее до матового блеска, вкладывать в каждую трещинку всю накопившуюся нежность и тоску по ушедшей юности. И искренне верить, что это и есть твое главное творение.
Но что происходит, когда твой деревянный идол вдруг встречается с реальностью? Когда оживает то, что должно было остаться лишь воображением? В этой мастерской пахнет смолой и оливковым маслом, здесь время течет иначе, а под грубой холстиной прячется не просто статуя, а обнаженная правда о человеческой душе. Это история о том, как пигмалион наконец находит свое отражение, как ревность растворяется в прощении, а самая прекрасная иллюзия уступает место настоящей, живой женщине, которая всегда была рядом.
…И еще несколько движений — моя рука с зажатой меж пальцами наждачной шкуркой легко и с почти маниакальной любовью скользит по поверхности отполированного до матового блеска дерева. Характерный рисунок волокон, проступающий от долгой шлифовки, местами стал похож на человеческое тело, покрытое легким загаром. Рука нежно скользит по двум выпуклым полушариям, то огибая их, то ненадолго замирая в ложбине меж ними.
Сдув с пальцев ароматную древесную пыль, я отошел на пару шагов, чтобы окинуть взглядом всю работу целиком. Без ложной скромности скажу — она была прекрасна.
Эта созданная в натуральную величину фигура обнаженной девушки казалась мне безупречной. По крайней мере, такой она видилась моему глазу. Она — мое детище, порождение моей фантазии, хотя я и создавал ее по реальному образу, тому самому, что уже много лет не давал мне покоя.
Я и резать-то ее начал давно: несколько лет назад специально для этой цели купил большой кусок ствола горной арчи. Арча — дерево редкое и оттого охраняемое, рубить его вроде бы нельзя. Но все же кое-кто, обнаружив на своем участке на склоне горы высохшее дерево, решил продать его. Так ли это было на деле — мне неизвестно; если так, то хорошо. А если дерево спилили живым... что ж, думаю, моя скульптура станет ему достойной загробной жизнью, наверняка ничуть не хуже, чем превратиться в винтовую лестницу в доме какого-нибудь толстосума или — еще хуже — пойти на топливо для очага, чтобы сварить мясо в честь очередного праздника.
Я работал очень медленно, каждый день привнося лишь малую каплю труда, но неумолимо приближаясь к образу из своего воображения.
Длинные, стройные ноги со словно точеными щиколотками; узкие, маленькие стопы были так гармонично вписаны в форму голени и так искусно подогнаны матерью-природой к оригиналу, что мне пришлось потратить не один месяц — да что там месяц, на всю работу ушло несколько лет! — чтобы достичь хотя бы подобия этого совершенства. Икры идеально красиво переходили в столь же стройные бедра: такое удачное совпадение пропорций встречается не так уж часто. А бедра — не широкие, как у танцовщиц живота, но и не по-мальчишески узкие, как у иных исполнительниц уличного танца, — они были идеально женственными!
Все пропорции были выверены полсотни раз: ноги ровно вдвое длиннее туловища, расстояние от начала бедра до стопы вдвое превосходит расстояние от бедра до плеча. Сами восхитительные бедра сходились вверху, образуя четкий треугольник промежности. Я потратил массу усилий и кропотливого труда, чтобы придать дереву в этом месте максимально достоверный вид — тот самый, что в женщинах является основой сущности и влечет мужчин. Признаться, мне всегда было немного неловко шлифовать статую здесь. Казалось, кто-то сейчас войдет в мастерскую
Летнее приключение