От основания перевернутого треугольника брали начало две направленные в стороны несимметричные гиперболы, образуя почти идеальную линию талии. Но дольше всего я трудился над грудью. О, это была самая волнительная и самая трудоемкая деталь! Грудь большая, зримо тяжелая, но при этом высокая и крепкая — почти как на барельефах в честь богини Иштар, — чтобы у любого, кто посмотрит на нее, не возникало тени сомнения в том, что это тело упруго и дышит полной жизнью очаровательной молодости. Она словно налитая, с выпуклыми остриями сосков — такая, какая бывает у женщин, готовых вот-вот разрешиться от бремени.
На каждый сосок уходило по две-три недели неспешного труда. Сначала шел инструмент, а потом — просто голые пальцы, чуть смоченные в оливковом масле. Да, я не спешил. Создавая свою Прелесть, я, словно сказочный Пигмалион, день за днем по крохам оттачивал красоту своего идола. Вот только древний ваятель влюбился в творение, уже создав его, а я был влюблен в этот образ задолго до того, как прикоснулся резцом к дереву. Наверное, я был больше похож на несчастного Смегола с его сокровищем. Но я был счастлив, что могу своими руками воплотить то, что при любых обстоятельствах осталось бы за гранью реального мира.
«Моя Прелесть», — вдруг подумалось мне, и я, представив себя со стороны, невольно усмехнулся. В конце концов, этот Смегол на деле был просто самым искренним фетишистом... Неужели я и впрямь похож на него?
В дверь мастерской тихонько постучали.
— Можно? — узнав голос жены, я поспешно убрал руку с груди статуи, продолжая уже по привычке поглаживать полированный массив, в глянцевом полушарии которого отражалась потолочная лампа.
— Да-да, входи, конечно, я почти закончил... Наверное, уже можно.
В коридоре раздалось цоканье каблуков, и в мастерскую вошла невысокая женщина средних лет с красивым треугольным лицом, обрамленным каштановыми локонами, и фигурой, еще хранящей следы былой гармонии «песочных часов».
— Привет, Наташа, — я приложился губами к подставленной щеке жены.
— Ого! — глаза Наташи впились в статую. — Так вот значит, с кем ты мне тут изменяешь! — наполовину в шутку, наполовину всерьез воскликнула она.
Жена уже давно собиралась «проверить», куда это я пропадаю по вечерам. Но это были лишь шутливые угрозы: она никогда не изводила меня глупой ревностью.
— Вот, познакомьтесь... — я осекся. И вовсе не потому, что представлять жену деревянной статуе было нелепо. Просто имени статуе я еще не дал, а называть реальный прообраз пока не планировал — не из страха, нет. Мне хотелось, чтобы Наташа сама «опознала» ее. Если работа удалась, она узнает ее черты; если нет — что ж, значит, я изваял не точную копию, а собственное сновидение.
Жена медленно обошла скульптуру кругом, внимательно всматриваясь в линии, и замерла, вглядываясь в лицо. Я заволновался, как студент на экзамене: мало ли как отреагирует женщина, узнав в столь откровенном изваянии ту, кого я годами боготворил в мыслях.
— Ну-ка, ну-ка... — она сощурилась, приблизив лицо к деревянному лицу.
Я невольно залюбовался ими обеими. Наташа была почти на двенадцать лет старше моей «заочной» натурщицы. Моя жена — по-своему красивая женщина, обладающая зрелой прелестью возраста, где формы уже тронуты мягкой коррективой прожитых лет. А я ваял девушку, которой тогда, восемь лет назад, едва исполнилось семнадцать. В статуе запечатлелась квинтэссенция юной, еще не до конца осознающей себя сексуальности.
— Эй, милый... да это же... Мне кажется, или я ошибаюсь? Поправь меня, но это же... Ой, да это же... — Наташа резко обернулась ко мне, сверля взглядом. По ее глазам
Радужные тентакли в кабинете химии.