холстину, щелкнул замком и, взяв жену под руку, мы шагнули в прохладный вечер.
*****
Вечерний воздух приятно остужал лицо. Мы шли по тихой улочке нашего предгорного городка, где из каждого из дворов доносился запах увядающей листвы и топящихся печей. Наташа молчала, но это молчание не было тяжелым. Она знала меня лучше, чем кто-либо на свете, знала все мои тайные трещины и тихие помешательства.
— Знаешь, — нарушила она тишину, когда мы перешагнули порог дома, — пока я смотрела на твоего деревянного идола... я думала вовсе не о Вике.
Я замер в прихожей, снимая куртку.
— А о ком? — О тебе, Алик. О том, что ты до сих пор умеешь болеть чем-то настоящим. Большинство мужчин в твоем возрасте разучиваются создавать иллюзии. Они покупают машины, меняют жен, уходят в гаражи пить с соседями от тоски по несбывшемуся. А ты... взял кусок мертвой, сухой арчи и заставил ее дышать. Пусть даже это дыхание чужое.
Ее слова задели меня за живое. В них не было упрека — только та глубокая, мудрая женская проницательность, которая пугает и одновременно спасает.
Ночью мне снова приснилась мастерская. Только статуя не была прикрыта холстиной. Дерево под лучами луны, пробивавшимися сквозь пыльное окно, казалось живым, янтарным, источающим теплый аромат смолы и времени. И в этом сне произошло то, чего я боялся и чего втайне ждал все эти годы: деревянная девушка шевельнулась. Ее пальцы дрогнули, сбрасывая невидимые оковы, а темные глаза посмотрели на меня не с портретным сходством, а с тем самым удивлением, с каким творение смотрит на своего создателя.
А утром, оставшись в мастерской один (Наташа уехала по делам), я долго сидел перед зачехленной фигурой. Я думал о словах жены. А что, если она права? Что, если дело вовсе не в Вике? Вика — лишь случайный образ, вспышка света из прошлого, за которую зацепилось мое воображение, уставшее от предсказуемости будней. Настоящим было другое — сам процесс рождения формы из хаоса, превращение грубого древесного комля в нечто трепетное и одухотворенное.
Я подошел, медленно стянул грубую ткань. «Моя Прелесть» смотрела на меня из полумрака мастерской. В ее преувеличенных формах, в застывшем изгибе бедер и тяжелой груди отражался не чужой идеал, а вся моя тоска по красоте, которую время стремится стереть, а искусство — сберечь.
В дверь снова постучали. На этот раз громче. Я вздрогнул, прикрыл статую полотном и отпер замок. На пороге стояла не Наташа. На пороге стояла она — та самая Вика. Живая, реальная, пахнущая дорогим парфюмом и осенним холодом, слегка уставящаяся от дальней дороги, заглянувшая к родственникам и решившая почему-то зайти ко мне…
Дверь приоткрылась, и в полумрак мастерской шагнула она. Настоящая. Без сценических огней, в простом пальто, с легким следом дорожной усталости на лице, но с тем же неуловимым, пружинистым изяществом в каждом движении, какое я помнил по редким семейным застольям и записям клипов. Вика приехала навестить родственников и, судя по всему, решила заглянуть к старым знакомым «на огонек», услышав от кого-то из родни, что я зачастил в свой подвальный уголок.
— Ого, ну и духота у тебя тут, Алик! — она зябко повела плечами, стряхивая капли дождя с капюшона, и огляделась. — Совсем от мира отбился со своими деревяшками. Чем это так вкусно пахнет? Смолой?
Я замер, чувствуя, как внутри затягивается тугая пружина. Сердце колотилось где-то в горле. Вся моя виртуальная вселенная, все бессонные ночи шлифовки, мастурбация воображения и монологи со Смеголом в один миг столкнулись с трехмерной, земной реальностью.
— Здравствуй, Вика... — только и смог выдохнуть я, лихорадочно
Я, шлюха. Вступление.1(рассказ длинный)