соображая, как бы незаметнее прикрыть плотнее холстину, под которой пряталась моя «Прелесть».
Но было поздно. Ее взгляд, быстрый и цепкий, уже скользил по верстаку, по инструментам и зацепился за силуэт под грубой тканью в углу. Женщины обладают удивительным рентгеновским зрением на такие вещи.
— А это еще что за инсталляция? — она улыбнулась, подошла ближе, любопытно наклонив голову. В ее движениях не было ни тени смущения — человек сцены привык к чужому вниманию и обнаженной натуре. — Неужели портрет? Или... погоди.
Вика протянула руку и уверенным, легким движением сдернула холстину.
Вспыхнувший под потолком тусклый свет выхватил из темноты полированное дерево. Матовое тело горной арчи блеснуло в прохладном воздухе мастерской. Я затаил дыхание, готовый провалиться сквозь бетонный пол. Сейчас будет неловкость, шутка, испуг или брезгливость.
Но Вика не отшатнулась.
Она замерла. Несколько долгих секунд стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом капель за окном. Она медленно обошла статую кругом, разглядывая точеные щиколотки, линию бедер, тот самый утрированный, будоражащий воображение бюст и знакомый до боли разрез глаз, который я вырезал по памяти сотни раз.
— Мама дорогая... — выдохнула она наконец. В ее голосе не было ни гнева, ни обиды. Было чистое, детское изумление и... странное, глубокое ошеломление.
— Это что... я?
— Ты, — тихо признался я, чувствуя себя мальчишкой, пойманным за кражей яблок в чужом саду. — Точнее... то, что осталось от тебя в моей голове за все эти годы.
Вика прикоснулась пальцем к холодному дереву на бедре статуи. Ее лицо изменилось. Исчезла привычная медийная маска, та уверенная легкость, с которой она привыкла порхать по жизни. На мгновение она стала похожа на ту самую семнадцатилетнюю девушку, которую я впервые увидел восемь лет назад — хрупкую, устремленную в неизвестность девочку с огромными глазами.
— Боже мой... — она тихо засмеялась, но в смехе этом послышалисьн нотки неожиданной горещи. — Ты помнишь меня такой? Когда я сама уже забыла, какой была, когда только начинала... Знаешь, Алик. Все вокруг оценивают меня только по тому, как я выгляжу сейчас на сцене, в макияже, под софитами. Все требуют успеха, улыбок, пластики. А ты... увидел меня вот так. Изнутри.
Она повернулась ко мне, и в ее глазах блеснули слезы. Не наигранные, а самые настоящие.
— Только... — она лукаво покосилась на выпирающие полушария груди, — с бюстом ты, конечно, знатно польстил. У меня от силы тройка, а тут прямо валькирия какая-то!
Мы оба нервно рассмеялись, и напряжение, державшее меня весь вечер, наконец лопнуло, осыпавшись на пол сухими щепками.
Когда Вика ушла, пообещав никому не рассказывать о моем «тайном святилище» и оставив в мастерской шлейф легких духов, я остался один.
Я подошел к статуе и провел ладонью по ее гладкому, теплому боку. Внутри меня что-то неуловимо сместилось. То, что годами было для меня фетишем, идолом, недосягаемой болью и «Прелестью», вдруг перестало быть фантомом. Живая Вика оказалась совсем другой — земной, уставшей, со своими заботами и морщинками у глаз. А деревянная Вика... она осталась совершенной.
Я понял, что больше не Смегол, трясущийся над поблекшим сокровищем. Магия рассеялась, уступив место чему-то гораздо более трезвому и прекрасному. Я создал не копию чужой жизни. Я создал памятник своему собственному вдохновению. И в этом не было больше никакой тоски — только тихая, чистая радость творца, отпустившего свое творение на свободу.
Когда за Викой закрылась дверь и стих звук ее шагов на лестнице, мастерская погрузилась в густую, почти осязаемую тишину. Запах ее дорогих духов еще висел в воздухе, смешиваясь с горьковатым ароматом стружки горной арчи, словно напоминая о только что случившемся пересечении
Выходные на 8 марта