тонкий халат, даже не застегнув его до конца. Гена натянул свои домашние штаны и старую куртку, но под ними ничего не было — член уже снова стоял и заметно топорщился.
— Идём, — тихо сказала Аня, голос ровный, почти хозяйский. — Старые опущенные пидораски готовы.
Мы вышли из подъезда. Ночь была сырая, на улице почти никого. До вокзала минут пятнадцать пешком. Аня шла чуть впереди, халат развевался, и было видно, как мокрые панталоны обтягивают её худую плоскую жопу. Гена плелся сбоку, низко опустив голову, иногда тихо шептал:
— Сейчас нас туда заведут... в этот вонючий мужской сортир... и будут ебать... как шлюх...
На вокзале мы свернули к старому крылу, где был самый грязный общественный туалет — тот, которым пользовались в основном бомжи, таксисты и случайные мужики. Запах ударил уже от двери: моча, хлор, что-то кислое и тяжёлое.
Мы затолкали их внутрь. Кабинок было мало, большинство дверей сломаны, писсуары покрыты жёлтым налётом, на полу лужи.
Аня сразу, не дожидаясь приказа, скинула халат. Осталась только в мокрых телесных панталонах. Гена тоже разделся догола, бросил одежду в угол.
— На колени, — сказали мы.
Оба послушно опустились. Аня лицом к самому зассаному писсуару, Гена рядом.
— Лижи, — приказали.
Аня без колебаний высунула язык и провела им по холодному фарфору, где ещё оставались свежие капли. Гена рядом начал вылизывать край другого писсуара, глотая и постанывая.
— Глубже. Языком внутрь. Чистите, опущенные пидораски.
Аня наклонилась ниже, засовывая язык прямо в отверстие, облизывая стенки. Гена делал то же самое, иногда поворачиваясь и целуя её в мокрый рот, передавая вкус.
Мы уже достали члены.
— Анька-Тыкалка, жопу выше. Панталоны не снимать.
Она послушно прогнулась, встав на четвереньки прямо перед писсуаром, мордой всё ещё в фарфоре. Гена сам раздвинул ей ягодицы через мокрую ткань, подставляя.
Первый член упёрся в её пизду прямо сквозь панталоны, ткань натянулась и сразу промокла ещё сильнее. Толчок — и головка продавила материал, входя в неё вместе с мокрой тряпкой. Аня глухо застонала прямо в писсуар.
Гена в это время лёг под неё на грязный пол и начал лизать всё, что стекало вниз — сперму, её соки, мочу с пола.
— Ебите старых дворовых шлюх... — хрипел он между вылизываниями. — Ебите Аньку-Тыкалку над этим писсуаром... а я буду всё слизывать...
Мы трахали её по очереди, не снимая панталоны, пока ткань между ног не превратилась в мокрую рваную тряпку. Потом сорвали её совсем, натянули Ане на лицо, чтобы она дышала только нашим запахом и запахом туалета, и продолжили уже по-настоящему — в пизду, в жопу, в рот по очереди.
Гена всё это время не вставал с колен. Лизал, глотал, подставлял лицо под струи, когда кто-то кончал ей на спину или на жопу. Иногда мы заставляли его самого лизать писсуары, пока Аня стояла раком и принимала в себя.
Когда все уже кончили хотя бы по разу, Аня всё ещё стояла на четвереньках, лицо в мокрых панталонах, жопа и бёдра блестели от спермы и её собственных соков.
Гена тихо, почти счастливо прошептал:
— Можно мы останемся здесь ещё? Пока кто-нибудь из случайных мужиков не зайдёт... и тоже не потыкается в Аньку-Тыкалку... А я буду стоять рядом на коленях и просить их ебать мою жену...
Аня только кивнула под мокрой тряпкой и раздвинула ноги ещё шире.
Новое в семейной жизни