стиснув зубы, боясь пошевелиться, а Нюрка молча занималась делами: доила корову, месила тесто, гремела ухватом. Мишка смотрел на её спину и думал: «Вот она, моя мамка. Строгая. Правильная. Сечёт меня, как холопа, а мне так и надо. Я и есть её холоп. Её и больше ничей».
В углу он стоял обычно час. Ноги затекали, горох впивался в колени, попа саднила после розог — но Мишка не жаловался. Он знал: если начнёт ныть или переминаться, мать добавит. А если вытерпит молча — может, и пожалеет потом, погладит по голове.
— Мам, а можно я уже выйду? — робко спрашивал он, когда казалось, что прошла вечность.
— Стоять, — не оборачиваясь, отвечала Нюрка. — Пока я не скажу.
И Мишка стоял.
Зато потом, когда Нюрка говорила: «Ну всё, иди», — он выходил из угла с таким видом, будто ему медаль вручили. Натягивал штаны, подходил к матери и снова кланялся:
— Спасибо, мама. Я всё понял.
— То-то же, — говорила Нюрка и трепала его по вихрастой голове. — Иди, помоги мне. Воды наноси, корову покорми.
И Мишка бежал выполнять. Не потому, что боялся новой порки — хотя и боялся, конечно, — а потому что любил. Любил до дрожи, до того, что готов был ноги ей целовать. Иногда, когда мать уходила во двор, он украдкой опускался на колени перед тем местом, где она только что стояла, и целовал отпечаток её босой ноги на половицах. Тёплый ещё.
А ещё у Мишки была обязанность, которую он исполнял с особым старанием. Каждый вечер, перед сном, он мыл матери ноги.
— Мамка ноги мыть! — кричал он, внося в горницу таз с тёплой водой. Вода была чуть горячее, чем надо, но Мишка знал: мать любит, чтобы распарило.
— Ой, ну давай, — вздыхая, говорила Нюрка и устало опускалась на лавку. — Устала я за день. Корова сегодня боднула, зараза. И в колхозе с утра до вечера.
Она ставила свои натруженные ноги в тазик, и Мишка опускался перед ней на колени. Вода сразу становилась серой — за день ноги Нюрки собирали всю деревенскую пыль, навоз, землю с огорода. Мишка мыл их тщательно, каждый пальчик, каждую трещинку на пятках. Натирал мозоли, разминал уставшие ступни.
— Хорошо, Мишка, — закрыв глаза, говорила Нюрка. — Ох, хорошо. Руки у тебя золотые, хоть ты и балбес.
— Я стараюсь, мамка, — тихо отвечал Мишка, не поднимая головы.
Он вытирал её ноги насухо мягкой тряпицей, потом целовал ногу — сначала одну, потом другую. Нюрка делала вид, что не замечает, но по её губам пробегала улыбка.
Мишка выносил таз, выливал под яблоню, споласкивал его и ставил на место. Потом возвращался, стелил матери постель, взбивал подушку. И только после этого ложился сам — на печку или на сундук в углу.
Днём Мишка работал по хозяйству. Нюрка помыкала им, как холопом, и он не противился.
— Мишка! — кричала она с крыльца. — Где тебя носит? Гусей выгони на луг, да смотри, чтоб не разбежались!
— Бегу, мамка!
— Мишка! Огород прополи, я в колхоз пошла. Чтоб к обеду всё чисто было!
— Сделаю, мамка!
— Мишка! Свиньям мешанку замеси. Да не жалей воды, они сегодня голодные.
И Мишка делал. Таскал воду из колодца — два ведра на коромысле, плечи горели, но он не жаловался. Пропалывал грядки, выдёргивал лебеду, поливал капусту. Кормил кур, собирал яйца, чистил курятник. Убирал за коровой, носил сено. Всё это он делал не из страха — хотя страх тоже был, —
Семейная ссора. Часть 2