а потому что знал: мамка одна. Одна его растит, одна спину гнёт. И если он, Мишка, не поможет, то кто?

Иногда Нюрка, глядя на него, говорила:

— Вот вырастешь, Мишка, и бросишь меня. Уедешь в город, забудешь старуху.

— Не брошу, мамка, — серьёзно отвечал Мишка. — Вот те крест, не брошу. Я тебе, мамка, до смерти служить буду. Как холоп.

— Дурак ты, — качала головой Нюрка. — Какой ты холоп? Ты сын.

— Сын-холоп, — ухмылялся Мишка. — Тебе, мамка, так даже лучше. Сын-холоп и мамка-барыня.

Нюрка смеялась и кидала в него тряпкой:

— Иди работай, балагур.

А Мишка шёл. И работал. И вечером снова мыл ей ноги, и снова целовал отпечатки её ступней на половицах, и снова кланялся в ноги после очередной порки.

Потому что любил. До того, что готов был ноги ей целовать. И целовал.

— Мамка, — иногда спрашивал он, лёжа на печке, — а ты меня любишь?

— Люблю, дурак, — отвечала Нюрка из темноты. — Спи давай.

— И я тебя люблю, мамка. Очень.

— Спи.

— Спокойной ночи, мамка.

— Спокойной ночи, холоп.

И Мишка улыбался в темноте. Потому что «холоп» от мамки было не обидой, а лаской. Так она его называла, когда была довольна.




*****


Случилось это в пятницу, на последнем уроке. Марья Васильевна, учительница, вышла на минуту из класса — то ли в учительскую за журналом, то ли к директору. В классе оставались девчонки. Люська из соседней хаты, Тамарка-отличница, и ещё три-четыре. Они о чём-то шушукались у окна, хихикали.

— Эй, Люська! — гаркнул Мишка, закинув ногу на парту. — Чего лыбишься? Жениха что ль нашла?

Люська обернулась, покраснела:

— Не твоё дело, Холоп.

Кличку эту Мишка терпеть не мог. Хоть дома он и сам себя холопом называл, но с чужих уст это было оскорблением.

— Чего сказала? — Мишка поднялся с места. — Повтори!

— Холоп и есть, — фыркнула Тамарка, поддерживая подругу. — Мамка тебя дерёт как сидорову козу, вся деревня знает.

В классе ахнули. Мишка побагровел. Он шагнул к девчонкам, опрокинув стул.

— Ах вы, трещотки деревенские! — заорал он. — Да я вас сейчас!.. Вы у меня узнаете, как языком трепать!

Он наступал на них, сжав кулаки. Люська попятилась, Тамарка спряталась за неё. Девочки запищали.

— Мишка, перестань! — крикнула Люська. — Мы Марье Васильевне скажем!

— Скажите, скажите! — Мишка схватил Люськину тетрадку и швырнул её на пол. — А я скажу, что вы первые начали! Что вы меня обзывали! Девки — они и есть девки, трепло болотное!

Он наступил на тетрадку грязным сапогом, размазал по полу. Потом толкнул Тамарку в плечо — не сильно, но так, чтоб испугалась. И тут дверь открылась. На пороге стояла Марья Васильевна. Бледная, с поджатыми губами.

— Матюхин, — тихо сказала она. — За мной. Немедленно.

В учительской Марья Васильевна долго молчала, глядя на Мишку поверх очков. Он стоял, опустив голову, но внутри всё ещё кипело: «Трещотки! Сами виноваты!»

— Значит, так, — наконец сказала учительница. — Ты нагрубил девочкам. Толкнул Тамару. Уничтожил чужую тетрадь. Обозвал их. И это не первый раз, Матюхин. Я всё вижу.

— Они первые начали, — буркнул Мишка.

— Что? — Марья Васильевна подняла бровь. — Первые начали? А ты, значит, не мог промолчать? Не мог подойти и сказать: «Девочки, мне неприятно, когда вы так говорите»? Ты сразу кулаками махать?

Мишка молчал.

— Я напишу твоей матери, — сказала Марья Васильевна, доставая лист бумаги. — Всё опишу. И попрошу, чтобы она тебя строго наказала. Потому что ты, Матюхин, не понимаешь главного. Парень должен уважать девочек. Уважать и слушаться. Запомни это.

— Слушаться?

Эротические и порно XXX рассказы на 3iks

Прочтений: 46

Необыкновенные приключения одной семьи. Продолжение

Когда возвращается юность

Изнасилование

Старый друг

Новая жизнь общей девочки