— Он мне, — выговорила она, — он мне про ячейку, представляешь, в лесу, прямо когда я... «Семья — это ячейка». А резинку надевал минут пять, не той стороной. А потом ещё приехали, двое, на «Газели», ты видел, наверное, они мимо пруда... Толстый, Шурик, он спросил, не статья ли это. Он за меня переживал. Он в рот себе резинку надел, Серёж. Не себе, мне. Ну, то есть себе, но в рот мне.
Сергей двигался в ней резко и молча.
— А ремнём, — сказала Ира, — он меня при мужиках. Посреди комнаты поставил, руки вверх, и давай. Двенадцать раз. Я считала. Двенадцать, Серёж, у меня там живого места...
Сергей не поправил её.
А ведь он знал, что не двенадцать. Он считал — она была уверена, что считал, там, за решёткой «Океана», куда она теперь косилась краем глаза. Девять. Одно слово — и всё встало бы на места: он сказал бы, что видел, она — что знает про приёмник, и дальше они несли бы это вдвоём. Она и замолчала на «живого места», чего с ней не бывало, — оставила ему паузу под это слово.
Он его не сказал. Только дышал ей в спину, и ладонь его лежала на полосах. Будто и вправду весь вечер сидел у пруда с термосом и ничего не видел. За спиной тикали ходики.
Ну и ладно, подумала Ира. Значит, делаем вид.
И снова заговорила, про Шурика и про Галю, которая его убьёт, и про то, что Лагутин при всех вытащил у неё из кармана трусики, представляешь, поднял, посмотрел и бросил на стул. И что потом они пили, а она им наливала, голая, бабушкиными стопками, и сало резала, а Лагутин учил её, как резать сало. А Шурик не пил, ему завтра за руль, он сало ел. Сергей подождал. Потом снова начал двигаться, и кончил, долго, толчками, прижавшись лбом к её спине. Копил весь вечер. Она гладила его по руке у себя на животе и рассказывала про Шуриков платок.
Потом они лежали на диване под телогрейкой, которая пахла дедом и бензином.
— А потом? — спросил Сергей.
Он видел, как Лёня унёс её из кадра. Дальше был только звук. Лагутин из кресла, Шуриково «даёшь», потом «Рот открой», «Глотай». От неё самой — ничего.
— А потом они уехали, — сказала Ира.
Он ждал. Она лежала, положив голову ему на плечо, и смотрела на ходики.
Ночью она спала молча. Сергей лежал рядом и слушал. Она разговаривала во сне всегда, сколько он её знал: бормотала, спорила, один раз продиктовала кому-то номер телефона. Этой ночью не сказала ни слова.
В четверг к вечеру у Лагутина в мессенджере сменилась фотография: трасса, отбойник, зелёный указатель «Ростов-на-Дону — 412». Подпись: «Всё. Море». Сергей показал Ире за ужином. Она посмотрела, сказала «доехал, значит» и заговорила про то, что надо бы поменять шторы на кухне.
Картонку она не выбросила. Сергей о ней не знал: Ира спрятала её тогда от «Океана», и с тех пор картонка жила в кошельке, за скидочными картами, и обтёрлась на сгибе. Иногда, расплачиваясь в магазине, она задевала её пальцами и забывала, сколько ей должны сдачи.
В декабре Сергей уехал на два дня в командировку. Вечером Ира ходила по пустой квартире, включала чайник и не наливала, открывала холодильник и закрывала. Потом села на кухне, положила картонку перед собой на стол и открыла новое сообщение.
Писала она долго. Про лес, про ходики, про то, что он сказал ей тогда на ухо. Стирала. Писала про Шурика и его
Ирина и Анжелика. История Любви