— Поняла. Поняла, Владимир Петрович, я больше никогда, честное слово, ни в каком кафе, ни у какого окна, я даже мимо Советской ходить не буду, там всё равно ремонт, и вообще я...
— Помолчи.
Она замолчала. Лагутин постоял над ней, застёгивая брюки, и она вдруг увидела, что он устал и захмелел. Что он немолодой, что он весь день таскал коробки, что завтра ему ехать через всю страну и что он сам не очень понимает, что сейчас было.
— Вов, — сказал Шурик, уже от двери. — Поехали, а? Нам в шесть выезжать. Тысяча шестьсот километров. Я первым за рулём.
— Сейчас.
Лагутин достал свой телефон, нашёл фотографию и повернул экран к ней. Она у окна. Фонарь на щеке.
— Удаляю, — сказал он. — Видишь? Я своё слово держу. Не то что некоторые.
Он нажал «удалить», показал пустую ленту и убрал телефон.
— Твой в машине, — сказал он. — На крыльце оставлю.
— Мужу привет, — сказал он в дверях. — Хороший он у тебя. Работящий. Не заслужил.
Шурик уже за порогом обернулся и сказал, глядя мимо неё:
— Вы это... Извините, если что.
Лёня вышел последним. Снял с гвоздя свою куртку, задел дедову телогрейку, поправил её на гвозде. Посмотрел на Иру. Ничего не сказал и закрыл за собой дверь.
Ира слушала, как за забором хлопают дверцы. Как «Газель» кашляет, заводясь. Как две машины уходят по грунтовке, одна за другой, и свет фар ползёт по потолку и пропадает.
Она сидела на полу у стола и не вставала. Во рту горчило лагутинской спермой. Зад горел, между ног было тяжело и горячо, и бёдра дрожали, стоило убрать с них руки. Потом она встала, сняла с гвоздя дедову телогрейку и накинула на голое тело. В кармане что-то хрустнуло. Она сунула руку и вынула кусок картона, оторванный от коробки, с одним загнутым углом. На нём шариковой ручкой, печатными буквами: «ЛЁНЯ. ГРУЗИМ, ВЫВОЗИМ». И номер.
Ира посмотрела на картонку. Посмотрела на «Океан». Отвернулась к нему спиной, сложила картонку вдвое и сунула в карман своей юбки на стуле, на самое дно. Потом села на диван и запахнула телогрейку.
Через три минуты за калиткой остановилась машина.
Сергей вошёл, не постучав, и встал у порога.
— Ой, — сказала Ира. — Ой, Серёж. Ты не представляешь. Ты сядь. Нет, стой, я сначала... Слушай, я голодная, у бабушки одна гречка, я гречку не буду, я тут весь вечер...
Он подошёл, сел рядом на диван и распахнул на ней телогрейку. Посмотрел на её грудь, на подсохшие дорожки на груди и на животе, на свежую вспухшую полосу, косо пересёкшую грудь, уже побуревшую по краю. Тронул её пальцем. Ира не отстранилась.
— Это что? — спросил он.
— Ремень. Потом, Серёж. Я всё потом расскажу.
Он повёл пальцем вдоль полосы, до самого конца, туда, где она уходила под мышку, и обратно.
— Они только уехали. Ты же в десять обещал.
— Уснул, — сказал Сергей. — В машине, у пруда. Термос, тишина... Глаза открыл — одиннадцатый час.
Ира посмотрела на «Океан».
— Бывает, — сказала она.
Сергей развернул её на диване, и она встала коленями на сиденье и взялась за спинку. Он снял с неё телогрейку. Ира услышала у себя за спиной, как он втянул воздух, когда увидел полосы. Он положил на них ладонь, на самую нижнюю, бордовую, и она застонала и сама не поняла, от боли или нет. Ладонь осталась там. Другой рукой расстегнул джинсы, достал член и втиснулся в неё, не убирая ладони.
Я, шлюха 3