и теперь, на столе, зная, что он смотрел, она подошла к третьему ближе, чем тогда: стоять так, голой, на носках, под ремнём, у всех на виду, — было не только мукой. Дальше она не пошла. Проще было не знать.
— Вы там уснули? — спросил из кресла Лагутин.
— Успеется, — сказал Лёня.
Ей стало холодно, от клеёнки, от всего. И тут же, следом, стало другое: она лежала на столе под лампой, в самом дальнем углу комнаты, и он её не видел. Серёжа. Весь вечер смотрел, из приёмника, с сосны, а сюда, в угол под лампу, «Океан» не доставал. Что будет на этом столе, он узнает только от неё. Про тех семерых она рассказывала всё и ни разу не думала, рассказывать или нет. Про этот стол подумала.
Лёня взял её под колени и подтянул к краю, так, что ягодицы легли на самую кромку, и стал между её ног. Раздеваться он так и не стал. Расстегнул ширинку, достал член, надел резинку из пачки. Положил её ступни себе на плечи. Ира подумала, что сейчас что-нибудь скажет. Что-нибудь про клеёнку, про лампу, про то, что у неё горит зад и стол холодный, а он горячий. Она открыла рот, и ничего не сказала.
Он вошёл не спеша и, войдя, остался. Не двигался. Стоял и смотрел на неё, а она смотрела на него и молчала. Потом нашёл пальцем её клитор, сразу, без поиска. И начал.
Длинно. Выходил почти целиком и возвращался, и каждый раз, дойдя до дна, давил пальцем коротким кругом. Он никуда не торопился. Смотрел, как у неё вздрагивает живот, и подстраивал палец под то, что видел. Стол отзывался скрипом на каждый ход. В ящике под клеёнкой звякали ложки.
— Лёнь, — сказал из кресла Лагутин. — Ты пожёстче её. Чего ты с ней нянчишься.
Лёня не стал жёстче. Он стал медленнее.
То, что собиралось в ней у сосны и не собралось, то, что выбили ремнём, то, что Шурик спугнул своим «Господи», теперь поднималось снова, откуда-то снизу, медленно и туго. Она перестала понимать, где у неё что. Ноги дрожали у Лёни на плечах, и он прижал их к себе рукой, чтобы не съезжали. Она завела руки за голову и схватилась за край столешницы. Она ждала, что будет кричать. Она всегда кричала, и Сергей смеялся, что она и тут не может помолчать. Она открыла рот.
И кончила молча. Совсем. Без звука, выгнувшись на клеёнке, с открытым ртом, из которого не вышло ничего, кроме воздуха. Её било частой дрожью — животом, бёдрами у него на плечах, — и он стоял не двигаясь, давая ей это, пока не кончилось. Пальцы ног у неё поджались на его плечах. По вискам потекло, она не сразу поняла, что это слёзы.
Потом кончил он, коротко, двумя толчками. Вынул, стянул резинку и, поискав глазами, куда, положил на подоконник. Аккуратно. Застегнулся.
Шурик в углу дивана сидел теперь вполоборота, к столу.
— Ну ты, Лёнька, даёшь, — сказал он с уважением, и сразу смутился, что сказал.
Лагутин встал из кресла. Брюки у него были расстёгнуты. Он подошёл к столу, на ходу подрачивая, взял Иру за волосы и стянул со стола вниз, коленями на голые доски.
— Рот открой.
Ира разжала губы. Он сунул туда член и задвигал её головой, как в лесу, коротко и часто, только теперь молча. Кончил быстро, полминуты, прижимая её голову, чтобы не отстранилась. Сперма ударила горько и густо, её было много, и она заполнила рот раньше, чем Ира успела подумать, что с ней делать.
История моей феминизации. Часть 1. Школьные годы. Первые наслаждения.