считать, раз, два, и сбилась на двадцати, потому что Лагутин стукнул пустой стопкой о табурет.
— Ну, отдохнули, — сказал он. — У меня кассета была, ещё на видике. Там вот такую вдвоём брали, с двух концов. Шурик, дай ей в рот сначала. Только презерватив-то не надевай пока. Лёнька, плед на диван.
Лёня поднял плед с пола, встряхнул и застелил диван. Лагутин кивнул Ире на плед.
— Чего смотришь? Раком становись.
Она поставила бутылку на табурет и сняла телогрейку. Лёня забрал телогрейку и повесил обратно на гвоздь. Ира встала на диван на четвереньки. Шурик поднялся, встал у подлокотника, у её лица, и долго возился с ширинкой. Достал. Член висел.
— Вов, — сказал он. — Я ж уже. Возраст, Вов.
— Давай, шалава, помоги ему, — сказал Лагутин. — Знаешь небось, как надо.
Ира взяла его в рот. Он был мягкий и мягким оставался, как она ни старалась. Шурик гладил её по голове и извинялся сверху: «Ты погоди... сейчас... нет, погоди».
Лёня подошёл к дивану сбоку. Раздеваться не стал. Ладонь его легла ей на спину, плашмя, и она вздрогнула, как от ремня. Лёня подержал руку, не двигая. Потом повёл вниз, по спине, обходя красные полосы, до поясницы, а с поясницы ниже, по ягодицам, поверх полос, легко. И оставил руку там.
— Лёнь, ты чего встал, — сказал Лагутин. — Давай сзади.
Лёня не ответил. Шурик вынул у неё изо рта всё такой же мягкий член и заправил в штаны.
— Не, Вов. Всё. Извиняйте. — Он сел в угол дивана, отвернувшись к стене.
— Тьфу, — сказал Лагутин. — Работнички. Лёнька, ну хоть ты.
— Тут тесно, — сказал Лёня. — Давайте на стол.
— Да хоть на люстру, — сказал Лагутин из кресла.
Лёня сунул в карман пачку с подлокотника. Взял её за плечи, развернул и усадил на диване. Потом подсунул одну руку ей под спину, другую под колени и поднял. Легко, одним движением. Ира от неожиданности обхватила его за шею. Он понёс её в дальний конец комнаты, к окну, где стоял стол под клеёнкой и горела лампа в абажуре, и положил на клеёнку спиной. Клеёнка была холодная и сразу прилипла к лопаткам.
Он наклонился над ней, поправляя ей ногу на краю стола, и сказал в самое ухо, тихо, не шёпотом даже, а просто очень близко:
— В приёмнике камера. Провод за буфетом свежий. Тут не видно.
И выпрямился.
Ира лежала на столе и смотрела в абажур.
Камера. В приёмнике. В дедовом «Океане», который не работал с тех пор, как она себя помнила. Кто мог посадить камеру в дедов «Океан»? Лагутин? Лагутин стучал по нему костяшкой и называл хламом. Бабушка? Камеру ставят люди, которые ставят камеры. Каждую неделю. Людям.
Хвоя, подумала она. Сосновая иголка на плече. Дрель. Лестница, на которой он вешал полку. «Высоко».
Значит, он видел. Всё видел. Как Лагутин лез ей под свитер. Как она на коленях, с ремнём на шее, расстёгивала ему брюки. Как она стояла у умывальника. Как ремень. Как она перестала считать. Как Шурик надевал резинку. Как она им наливала. Как она смотрела на ходики.
Он видел, как она смотрела на ходики. И не пришёл.
И ещё он видел то, чего она сама себе не объяснила. Почему, пока Лагутин складывал ремень вдвое, она не опустила руки и не пошла к двери. Дверь была в двух шагах, задвижка не в петле, рук её никто не держал. Она ждала, что стукнет калитка и войдёт Сергей, — раз. Думала, что заперто и всё равно не успеть, — два. Было и третье,
Волшебные капли. Часть 5