Люське Мишка нравился. Давно нравился — ещё с той зимы, когда он на спор перепрыгнул через плетень и свалился в сугроб, а потом вылез, красный, хохоча, с снегом в волосах. Красивый был — вихрастый, скуластый, с серыми глазами. Сильный. Дрался лучше всех в классе. И подчинялся ей теперь — полностью, безоговорочно. Это было ново и пьяняще.
Особенно Люське нравилось его пороть. По голой заднице — чтобы видеть, как краснеет кожа, как вздрагивают мышцы, как Мишка скрипит зубами, но терпит. Не скулит, не просит пощады, не пытается вскочить. Терпит. Это вызывало уважение. Люська даже не ожидала такого от деревенского балбеса.
Но всё же... всё же ей хотелось большего. Хотелось довести его до слёз. Чтобы Мишка всхлипнул, чтобы умолял: «Люся, прости. Люся, пощади. Я больше не буду». Хотелось услышать, как он сдаётся. За ошибки, за поведение — неважно. Просто сдаётся ей.
Но Мишка не сдавался и вёл себя безупречно. Ошибок делал всё меньше и меньше — за месяц занятий выправился так, что Марья Васильевна только диву давалась. И вёл себя тише воды, ниже травы. Люська искала повод — и не находила.
А Мишке Люська нравилась. Очень. Крепкая деревенская девчонка — про таких говорят «кровь с молоком». Сильная, ладная. Руки хоть и грубоватые от работы, но красивые. И ступни — ладные, аккуратные, с ровными пальцами. Босые летом, в пыли и траве. Мишке нестерпимо хотелось их поцеловать. Просто так. Благоговейно.
А ещё Люська была сильная. Порола Мишку почти так же сильно, как мамка. Розга в её руке свистела и впивалась — ого-го. Мишка после каждой порки ходил с багровыми полосами. И это ему тоже нравилось. Странно, но нравилось. Может, потому что чувствовал: она не просто бьёт — она старается. Для него.
В тот день они занимались дольше обычного. Диктант, разбор ошибок, правила. Мишка написал почти чисто — одна ошибка, да и то негрубая.
— Ну вот, — Люська отложила тетрадь. — Хорошо. Даже не знаю, за что тебя сегодня сечь.
Она сидела на лавке, подобрав ноги. Босая. Мишка стоял перед ней, опустив голову.
— Ты хороший, — сказала Люська. — Стараешься. Я вижу.
— И ты хорошая, — тихо ответил Мишка. — Спасибо тебе за науку. Ты хорошо порешь.
Люська фыркнула, но было видно — польщена.
— Да ты молодец. Тебя и пороть-то уже не за что.
Мишка помолчал. Потом поднял глаза:
— Ну... Тогда пори просто так. Когда захочешь.
Люська вскинула брови:
— Правда?!
— Правда.
— Хорошо, — она улыбнулась, медленно, довольно. — Буду сечь для порядка. Чтоб помнил.
— Я тебя, Люська, и так не забуду...
— Не Люська, а Люся, — оборвала она.
— Хорошо, Люся, — покорно повторил Мишка.
Люська помолчала, глядя на него сверху вниз. Потом сказала:
— Тогда поцелуй мне руку.
Мишка шагнул вперёд, взял её руку — тёплую, шершавую, пахнущую землёй и мылом — и прижался губами к тыльной стороне. Долго, почтительно.
— Я могу и ногу, — сказал он, не поднимая головы.
Люська замерла. Потом медленно вытянула ногу — босую, с пыльной подошвой, с аккуратными пальцами. Протянула её Мишке.
— Ну... вот и целуй, — сказала она, и голос её чуть дрогнул.
Мишка опустился на колени. Взял её ступню в обе руки — бережно, как хрупкое. И прижался губами к пыльной подошве. Потом к пальцам — один за другим. Потом к пятке тёплой и шершавой.
Люська смотрела на него сверху. Молчала. Грудь её поднималась чаще.
— Хватит, — наконец сказала она, но как-то без твёрдости.
Спровоцированное насилие