богов и богинь разврата, которых он когда-то боялся и которым завидовал. Ислам, заметив его, кивнул ему. Иван ощутил прилив гордости. Он был нужен и важен.
К нему тяжелой поступью приблизился Муслим.
— Долбнев, — его хриплый голос пробился сквозь оглушительный грохот музыки. — Хватит снимать это мелочное барахло. Пойдём со мной. Заснимешь нечто более ценное для нашего архива. Нашу королеву.
Иван кивнул, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки. Он послушно поплелся за Муслимом, углубляясь в лабиринт роскошных коридоров особняка.
Здесь, вдали от оглушительного гула бассейна, царила иная атмосфера. У одной из дверей выстроилась очередь.
Это были парни. Несколько новых, незнакомых лиц, приглашённые пацаны из других школ и техникумов, которых привёл Панкрат. Иван никого из них не знал. Они стояли с сосредоточенными лицами, терпеливо ожидая своей очереди.
Муслим молча кивнул тучному охраннику у двери, и тот, беззвучно отступив, пропустил Ивана внутрь.
Комната, в которую он вошел, была залита интимным светом, исходящим от бра на стенах. В центре огромной кровати, на атласных простынях лежала Ярослава.
Её тело, когда-то бывшее предметом фантазий половины мальчишек школы, теперь стало публичным достоянием. Оно лоснилось от пота, а кожа на лице девушки горела лихорадочным румянцем.
Её растрёпанные волосы раскидались по подушке, а над ней двигался первый из гостей. Панкрат. Он грубо сжимал её бёдра, впиваясь в белую кожу.
Иван, с трудом переводя дыхание, поднял камеру. Объектив поймал её лицо крупным планом. Глаза были закрыты, но на её припухших губах играла отрешенная, улыбка, будто её душу наконец-то вывернули наизнанку, смыли всю эту дурацкую стыдливость и оставили только горячую плоть. Это была радость стервы, которая сдалась и поняла, что на самом деле ей нравится быть тварью.
Иван медленно повёл камеру вниз. Объектив зафиксировал её грудь, где тёмные соски выделялись на фоне белой кожи. Они уже были твёрдыми. Живот и сиськи Ярославы вздрагивали при каждом толчке Панкрата.
Потом Иван опустил камеру ещё ниже, туда, где её бёдра встречались с его телом. Волосатый член Панкрата входил и выходил из неё с неприличным звуком.
Ярослава стонала какими-то животными выдохами полного принятия своей участи.
Каждый мощный толчок Панкрата заставлял её пальцы впиваться в шелк простыни. Она будто тонула в водовороте ощущений и пыталась удержаться на плаву. Но это было тщетно.
— Да... вот так... жёстче... — вырвалось у неё. Голос был сорванным, будто её долго душили.
Панкрат над ней рассмеялся. Его смех был грубым и победным. Он ускорился. Мощные бёдра стали биться о её бледную плоть с новой силой. Звук был отчётливым. Шлепок кожи о кожу, приглушённый хлюпаньем её соков.
Он трахал её яростно, полностью отдаваясь звериному инстинкту, и она принимала это. Её тело отвечало ему встречными движениями, стоны становились громче, полными нарастающего предчувствия разрядки.
— Ну что, Ярослава? — его голос был густым от наслаждения. — Андрей-то хоть в курсе, какая ты блядь?
Его взгляд был пустым и сосредоточенным, как у рабочего на конвейере. Он использовал её, как используют дорогой, качественный тренажёр, получая от этой проверки физиологическое удовлетворение.
Ярослава парадоксальным образом находила в этом бездушном использовании свою личную нирвану. Сладкое освобождение от бремени думать и решать. Она выполняла приказ своего господина и была счастлива.
— Заткнись... — выдохнула она. — И просто еби меня, сука...
Иван снимал, стараясь не упустить ни одной детали этого разврата. Крупным планом её лицо, в трансовом состоянии. Боль и наслаждение слились в нём в единую маску. Тело школьной королевы выгибалось навстречу каждому грубому толчку.
Иван стал летописцем её окончательного падения. Из неприступной королевы
Гена