Телефон зажужжал в кармане леггинсов, когда Айгуль вышла из раздевалки после утренней разминки. Костя. Она остановилась у зеркала в коридоре, разблокировала экран.
«Доброе утро. Вчера было… не знаю, как сказать. Я рад, что ты позвала меня. Буду ждать тебя после работы. Если хочешь, конечно».
Она перечитала дважды. Потом набрала:
«Хочу».
Он ответил сразу, будто держал телефон в руке:
«Тогда до вечера. Думал о тебе всю ночь».
Айгуль улыбнулась, не заметив, что улыбается, пока не поймала в зеркале своё лицо. Убрала телефон в карман, поправила майку. Внутри было тепло, как будто она выпила горячего чаю на пустой желудок. Они переписывались ещё немного — про её смену, про то, что он приедет к восьми, про то, что она снова поставила его цветы в банку, и они так и стоят, и пахнут на всю квартиру. Он написал, что хочет снова увидеть её. Не в клубе, не у Ларисы, не на заднем сиденье машины. Просто увидеть. Она написала: «Я тоже». И это была правда.
День шёл медленно. Айгуль вела утреннюю группу, потом две персональные тренировки, потом стояла у тренажёров, поправляя технику новенькой женщине, которая боялась даже присесть с пустым грифом. Она работала, но мыслями всё время возвращалась к тому, что сегодня наверняка снова позовёт Лариса. Вчера её не было. Позавчера — не было. Но сегодня вторник, и Айгуль знала: Лариса вернулась, администраторша с утра сказала, что видела, как та прошла в кабинет с планшетом и кофе. Значит, рано или поздно вызовет. Айгуль готовилась к этому разговору весь день. Она репетировала в голове, как скажет. Спокойно. Без истерики. Что между ними всё кончено, что она не придёт больше вечером, что то, что было, — было, но больше не повторится. Что у неё теперь есть Костя, и это её выбор, её собственный, не продиктованный ни страхом, ни возбуждением, ни властью. Она повторяла эти слова, пока вела растяжку, пока поправляла гриф, пока пила воду у кулера. Они звучали убедительно. Почти.
Но Лариса её не вызывала.
Айгуль несколько раз проходила мимо кабинета. Дверь была закрыта. Из-за неё не доносилось ни звука. Администраторша пару раз ловила её взгляд и улыбалась уголком рта, как будто знала что-то, чего не говорила. Айгуль отводила глаза. К обеду она перестала ждать. Поняла, что если не зайдёт сама, так и будет ходить кругами до конца смены, и разговор повиснет, и вечером она не сможет спокойно выйти к Косте, зная, что за спиной осталась недосказанность. Надо было закрыть это. Поставить точку.
Она вымыла руки, поправила волосы, одёрнула майку. Пошла по коридору к кабинету Ларисы. Дверь была прикрыта, но не заперта — ручка поддалась, когда Айгуль нажала на неё. Постучать она забыла. Просто толкнула дверь и вошла.
Первое, что она увидела, — Лариса сидит в своём кресле, откинувшись на спинку, голова запрокинута, глаза полузакрыты. Брюки спущены до колен, рубашка задрана, ноги широко разведены. А между её бёдер, на коленях, стояла Татьяна. Её светлый хвост подрагивал, когда она двигала головой — быстро, жадно, с влажным чавкающим звуком. Она лизала Ларису так, будто хотела забраться языком как можно глубже, будто боялась, что её остановят, и спешила. Лариса держала руку на её затылке, пальцы зарылись в волосы, и сжимала их, направляя.
Айгуль замерла на пороге. Время будто растянулось, стало густым, как сироп. Она видела всё слишком ясно: как Татьяна ведёт языком снизу вверх, как её губы обхватывают клитор, как она втягивает его, посасывает, и Лариса вздрагивает, и её бёдра подаются навстречу. Татьяна застонала, не отрываясь, и звук был такой, будто ей
Разозленный муж