самой было вкусно, будто она не могла насытиться. Её рука лежала на бедре Ларисы, пальцы впивались в кожу. Вторая рука — под юбкой, между собственных ног, и двигалась быстро, сбивчиво. Она трогала себя, пока лизала начальницу.
Лариса открыла глаза. Увидела Айгуль. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то — не испуг, не стыд, а удивление, почти детское, будто её застали за чем-то, чего она не ждала. Потом она спохватилась, выпрямилась, но не оттолкнула Татьяну, не одёрнула одежду. Только руку с затылка убрала.
— Зайди, — сказала она, и голос у неё был чуть сбитый, но твёрдый. — И закрой дверь.
Айгуль вошла. Закрыла за собой дверь. Щёлкнула защёлка. В кабинете стало тихо, только Татьяна всё ещё не остановилась — она продолжала лизать, теперь медленнее, но так же мокро, и её язык ходил по всей промежности Ларисы, от входа до клитора, и обратно. Она не обернулась. Может, не слышала. Может, ей было всё равно.
— Это ничего не значит, — сказала Лариса, глядя на Айгуль. Голос её звучал ровно, почти лениво, как будто она объясняла очевидное. — Таня сама попросила. Пришла и попросила. Я не могла отказать.
Татьяна на секунду оторвалась, обернулась через плечо. Лицо у неё было блестящее, губы распухшие, влажные, и она улыбнулась Айгуль — открыто, без тени смущения.
— Привет, — сказала она и снова припала ртом к Ларисе.
Айгуль стояла, не зная, куда деть руки. Она смотрела. Не могла не смотреть. Татьяна теперь лизала медленнее, но глубже, вводила язык внутрь, вылизывала Ларису изнутри, и та снова откинулась, прикрыв глаза, но продолжала говорить - отрывисто, сквозь дыхание:
— Ты же понимаешь… это не то, что было у нас… Это просто… Таня хорошая девочка… Она просто попросила разрешить ей…
Айгуль молчала. Внутри у неё всё смешалось. Она пришла сюда, чтобы сказать, что всё кончено. А вместо этого стояла и смотрела, как другая женщина вылизывает Ларису, и чувствовала, как внизу живота разгорается тяжёлое, знакомое тепло. Она ненавидела это тепло. Она думала, что избавилась от него. Думала, что после Кости, после той ночи, когда она впервые почувствовала себя своей, это прошло. Но сейчас оно вернулось - не как удар, а как медленное, неумолимое наполнение, как вода, поднимающаяся в закрытой комнате.
Татьяна снова застонала, и Айгуль увидела, как её пальцы быстрее задвигались между собственных ног. Она мастурбировала, не скрываясь, и её бёдра покачивались в такт. Лариса положила руку ей на голову, прижала крепче.
— Смотри, — сказала она Айгуль, и теперь в голосе её не было оправдания. Только власть. — Я просто разрешила ей получить немного удовольствия, разве плохо?
Айгуль вспомнила как сама стояла на коленях на этом самом полу, как лизала Ларису, как та критиковала её технику, как потом учила, направляла, и как Айгуль старалась, чтобы заслужить одобрение. Помнила вкус. Помнила, как ей казалось, что это и есть её место.
— Я пришла сказать, что больше не приду, — сказала Айгуль, и голос у неё вышел тише, чем она хотела.
Лариса улыбнулась — той самой тонкой улыбкой, как лезвие.
— Конечно, — сказала она. — Конечно, не придёшь. А сейчас стой и смотри.
И Айгуль стояла. Смотрела, как Татьяна лижет, как её язык скользит по набухшему клитору, как Лариса начинает дышать чаще, как её пальцы сжимаются в светлых волосах Татьяны, как её бёдра приподнимаются навстречу. Смотрела, как Татьяна вводит в Ларису два пальца, не переставая лизать, как двигает ими внутри, и Лариса стонет - низко, гортанно, и этот стон Айгуль знала. Сама слышала его, когда была на
Этот проклятый летний день