А теперь я знала всё — и всё равно отвечала. Подделку я бы распознала: я всю жизнь ловила их в накладных. Этот поцелуй был подлинный. Против подлинного у меня ничего не было.
Похоже, этого он не делал ни с кем. Проверить было нечем.
— Я пытался понять, — сказал он, — что такое любовь. Думаю... это ты.
И я поверила. Может, это была правда. Может, он просто выучил, какие слова меня держат, — он ведь выучил обо мне всё, даже где я боюсь щекотки. Я не стала пересчитывать. Второй раз в жизни я приняла цифру, не проверив. Первый был на кухне, на полу, в халате с подпалиной.
Ладонь у меня была ещё тёплая. Я положила её ему на щёку и держала, пока снова не загудел дом.
Эпилог: Дневник
Над куполом — вечный закат. Солнце будто решило не исчезать: касается края и не опускается ниже. Воздух сладкий и мягкий, как сироп из снов.
Я лежу в огромной постели, среди подушек и тишины. Глаза у меня теперь янтарные — того цвета, что был в первом сне. Серого не осталось. Живот растёт — в последний раз. Он сидит рядом, ладонь — на моём животе. В его глазах — нежность. И печаль.
— Я люблю тебя, — говорит он.
— Я знаю, — шепчу я.
Снаружи ветер несёт запах звёздного света. Теперь я знаю, как он пахнет: так же, как пахло от него в первую ночь, — холодом, железом, январским балконом. Он не убирает ладонь.
Блокнот лежит у меня на животе — больше его положить некуда. Рука дрожит, чернила расплываются по клеткам. Между страницами — пластмассовая звезда с моего старого потолка.
Личный дневник, без даты. Наверное, конец.
Интересно, сколько во мне осталось человека? Смотрю на руки — они всё ещё мои. Сухие, истончившиеся, но с тем же шрамом на фаланге большого пальца, от кухонного ножа. Шрам нашёл он, в первом сне, раньше, чем я сама о нём вспомнила. На живот смотреть тяжело: он светится по ночам, колышется, дышит отдельно от меня, и сосчитать, сколько в нём огней, я уже не могу. Но считаю. Кажется, я уже родила себя наружу, а внутри теперь только он. И они.
Я помню себя обычной. Тихой, незаметной. С дешёвыми платьями, коробкой чая на работе и вечерним одиночеством. Я тогда думала, что живу плохо. А теперь... Я живу правильно?
Он говорит, что я прекрасна. Гладит волосы, приносит воду, когда я не могу пошевелиться. Пальцы у него нежные. Почти человеческие. Иногда я забываю, кто он. Иногда даже кажется, что он меня любит. По-своему — как садовник любит дерево, дающее плод.
Бабушка говорила, что от счёта звёзд бывают бородавки. Бородавок у меня нет. Есть всё остальное.
Я больше не прошу остановиться. Наверное, устала. Или приняла.
Слышу, как внутри всё перестраивается: во мне строят мост, и он почти готов. А вдруг после — не смерть? А перерождение? Может быть, когда всё закончится, я открою глаза где-то в другой форме. Не женщиной. Чем-то другим. Чище. Мягче. Светлее. Одной из тех точек, которые я считала с балкона.
Я не знаю. Я хочу, чтобы Он был рядом. Не отпускай мою руку. Даже если я замолчу. Даже если исчезну.
Меня использовали — это подтверждено документами. Я стала утробой для звёзд. И я была счастлива — этого не подтвердит ни один документ, кроме этого. Записываю как есть.
— Л.
Я держу звезду под лампой, пока не заболит рука. Потом гашу свет. Раньше её хватало минут на двадцать, теперь — хорошо, если
Максим би и Оксана страпонесса