И всё же иногда ночью, между снами, мне становилось страшно. Не за жизнь. За душу.
«Я — это ещё я?» — спрашивала я и прислушивалась к себе, как к пустой комнате. Мысли текли непривычно гладко, будто кто-то нежно подталкивал их изнутри. Я начинала думать фразу, а заканчивал её Он.
Я проверяла себя планом счетов, как проверяют пульс. Пятидесятый — касса. Пятьдесят первый — расчётные счета. Шестидесятый — поставщики. На семидесятом я запнулась и долго лежала в темноте, пока не всплыло: расчёты с персоналом по оплате труда. От облегчения я заплакала. Потом попробовала вспомнить бабушкино лицо — и не смогла. Голос помнила. Лица не было.
Ночью я проснулась и долго искала Ковш над куполом. Не нашла. Опустила глаза — и увидела его у себя на запястье: семь светящихся точек под кожей, ручкой к локтю. Я потёрла их пальцем, как трут пятно на скатерти. Они не стёрлись.
Сны стали другими. Металлические залы. Стеклянные стены, за которыми стояли звёзды — ровными рядами, по линейке, как цифры в ведомости. Я рожала по команде, без крика и без боли. Я была строчкой.
Когда хотелось закричать, Он приходил. Садился в изножье, в темноте, молча. Пальцы гладили меня по лбу — и через минуту я уже не помнила, о чём собиралась кричать.
«Может, это любовь?» — думала я, прижавшись к Нему потной щекой. Может, быть сосудом — это и есть предназначение? Может, я не жертва. А избранная.
Он шептал мне на ухо:
— Ты наша. Навсегда.
— Ты мост между мирами.
Раньше от этих слов у меня кружилась голова. Теперь я лежала и думала: мост — это то, по чему ходят.
А потом Он попросил: «Спой». Ту, без слов, из первой ночи. Дыхания хватало на полстрочки, я пела шёпотом, с остановками, а Он слушал, закрыв глаза. Так не слушают показатели.
И всё-таки верила. Потому что выбора не было. Потому что тело давно принадлежало Ему.
* * *
На четырнадцатом цикле (или на пятнадцатом: я, ни разу в жизни не ошибившаяся в балансе, сбилась со счёта) я проснулась раньше обычного.
Живот молчал. Ни толчков, ни шевелений. Только моё собственное дыхание — рваное, непривычное.
Он не пришёл. Комната была пуста. Ни гула. Ни Его. Дом молчал, и в этой тишине я лежала под куполом, голая, липкая, и смотрела на чужие звёзды.
Без Него в комнате пахло, как в палате, где давно не открывали окно: молоком, потом и сладким, которое начало киснуть. Я попробовала встать. Получилось только сесть — на минуту, с темнотой в глазах. До двери было шагов шесть. Я посчитала. Шести шагов у меня не было.
Тело больше не принадлежало мне. Оно стало устройством. Тёплой живой машиной, смазанной изнутри. Я перечисляла себя, как основные средства при инвентаризации: матка, молочные железы, родовые пути. Всё на балансе. Всё в рабочем состоянии. Я провела пальцами между ног. Мокро. Готово к Нему. Всегда.
И в этом была отвратительная правда. Меня натренировали — тело, нервы, мысли — ждать Его. Раздвигаться на звук шагов. Течь от одного прикосновения. Открываться от ласки, как створка, как цветок. Нет. Не цветок. Механизм.
Где-то далеко, на самом краю слышимости — там, откуда раньше приходило «Ты боишься?», — прошелестел Его голос. Не мне. Он говорил с кем-то на своём языке, и я не поняла бы ни звука, но одно слово дошло, как доходит до тебя собственное имя в чужом разговоре: «Удачный».
Так говорят об опыте. Об образце, который можно запускать в серию. Он
Королева автобуса