мог бы всё это остановить — и не стал. Потому что я — удачный прототип.
Гипотеза, сказала бы я на работе. Одно слово — не первичный документ.
Гнев документов ждать не стал. Тихий. Ровный. Как лезвие. Лезвие прошло сквозь меня и отрезало всё лишнее: сладкие слова, влажные ласки, сказки о любви.
Меня не выбрали. Меня отобрали — как отбирают на племя.
Я — инкубатор. А он — не любовник. Он — пользователь.
Глава V: Последний цикл
Гнев не ушёл — устал, как устаёт рука, которую слишком долго держишь сжатой в кулак. Лезвие я спрятала, как прятала когда-то от бабушки свой счёт звёзд, и промолчала. Он ничего не заметил. Или заметил и решил, что это неважно. Впервые у меня от него была тайна.
Я завела двойную бухгалтерию. Для него — прежняя улыбка, прежний кивок. Для себя — блокнот. Я сделала то, что умею: аудит.
Число — по его счёту, другого у меня не было. Время прихода. Что сказал. Через три цикла картина сошлась. Приходил он минута в минуту, хотя часов в доме не было. «Ты самая прекрасная» — в третью ночь цикла, каждый раз в третью, теми же словами, с тем же наклоном головы. Интервалы сокращались ровно, как по графику погашения. А живот светился ярче всего в те ночи, когда мне было лучше всего. Моё удовольствие тоже шло в дело.
Я пересмотрела старые записи — с первых страниц, ещё со столбцами. Купон. Капучино. Лотерея. Ночь без сна, после которой меня снова переспросили дважды. Я думала, это судьба повернула голову. Это был откорм.
На полях я написала: «Не верю». Вечером смотрела, как он садится в изножье. Лицо было прежним. Либо он не читает. Либо ему всё равно, верю я или нет.
Гипотеза подтвердилась. Документов теперь хватало.
Тогда я и начала писать всё это — с фотографий, на которых меня нет.
* * *
Тело износилось до предела. Кожа на животе стала тонкой, как калька, и сквозь неё было видно всё, что под ней. Лёгкие с трудом поднимали воздух. Голова всё чаще свешивалась набок, как у куклы, забывшей свою роль. Пальцы опухли — кольцо бы теперь не налезло, подумала я и усмехнулась: кольца у меня никогда не было. Стать его женой — у них, наверно, и это обходится без колец. Он был рядом. Всегда. Его глаза по-прежнему светились любовью. Или чем-то, что имело ту же форму.
Однажды днём, когда его не было, я попробовала дойти до двери. Шесть шагов. Я сползла с кровати на пол — подушки поехали следом — и поползла на боку, толкаясь локтями, а живот волочился и светился, и за мной тянулся по полу влажный след. На втором шаге — я считала их шагами — потемнело в глазах. На третьем я дотянулась до двери и толкнула её.
За дверью не было ни сеней, ни крыльца, ни сада. За дверью было небо — то же, что в куполе, только ближе, и в нём ни одной знакомой звезды.
Там он меня и нашёл: на полу, с рукой на пороге. Поднял, уложил, поправил подушки. Ни слова упрёка.
— Телу нужно лежать, — сказал он и подоткнул одеяло.
Вечером я сказала вслух то, что до сих пор только думала.
— Ты меня откармливал. Купон, кофе, лотерея.
Он подумал — так же, как думал над огурцами.
— Тело должно было быть готово.
— Ты знал. Тогда, на кухне. Знал, сколько их будет.
— Да.
— Почему не сказал?
— Ты спросила «сколько». Я ответил: то, что придёт. Пришло это.
лабрадор