а вспоминали. Здесь у неё родинка. Здесь, на большом пальце, шрам от кухонного ножа. Здесь, под коленом, она боится щекотки. Никто на свете не знал, где я боюсь щекотки. Я и сама забыла.
Пальцы были прохладные и сухие, и пахло от Него морозом — посреди всего этого тепла. Там, где Он проходил, кожа просыпалась и больше не засыпала: сначала запястье, потом сгиб локтя, потом ямка под ключицей, про которую я не знала, что она умеет чего-то хотеть. Дыхание сбилось и не возвращалось. Между ног стало горячо и тяжело, и я, столько лет не позволявшая себе даже думать об этом, подалась за Его ладонью — сама, бесстыдно. Стыда во сне не было. Стыд остался в комнате с пластмассовыми звёздами и дожидался меня там до утра.
Он смотрел на меня. Не сквозь, не мимо — на меня. Под таким взглядом нельзя было оставаться бежевой.
Проснулась я мокрая — простыня под спиной, волосы на шее. Сердце стучало в горле. Звёзды на потолке давно погасли; во дворе мусоровоз грохотал баками. Я сунула ладонь между ног и вздрогнула, как от чужой руки.
Часы на тумбочке показывали четыре семнадцать. Я встала, напилась воды из-под крана и стояла у окна, пока не замёрзли ноги. Это был сон. Сны ничего не значат. А кожа не соглашалась: каждое место, где прошли Его пальцы, отзывалось, стоило о Нём подумать.
Утром в магазине у дома я не смогла поднять глаз на кассиршу. По мне же всё видно.
* * *
Сны повторялись. Он приходил каждую ночь. Имени не называл, но знал меня лучше, чем я сама. Каждую линию моего тела Он трогал уверенно, как своё, давно изученное, — а виделись мы всего несколько ночей. Губы касались шеи — того места под ухом, где бьётся жилка. Дыхание грело затылок, а голос, чуть хрипловатый, шептал слова, которых я не разбирала. Я кивала в подушку.
С каждым разом Он заходил чуть дальше — и ни разу до конца. Я просыпалась на самом краю, за полвдоха, в скомканной влажной простыне, и долго лежала в темноте, слушая, как успокаивается сердце. Тело помнило Его, даже когда разум отказывался верить. А недостающие полвдоха я носила в себе весь день.
На третью ночь я завела блокнот — в мягкой обложке, в клетку: в линейку я писать не умею, мне нужны столбцы. Дата. Время отбоя. Время пробуждения. Продолжительность. В графе «содержание» я написала одно слово, посмотрела на него и зачеркнула так, что порвала бумагу. Такой блокнот лежит у меня и сейчас — четвёртый по счёту. Столбцов в нём давно нет.
Через неделю столбцы сложились в закономерность: ни одной пропущенной ночи, и просыпалась я всегда между четырьмя и пятью. Я набрала в поисковике «один и тот же сон каждую ночь», прочла про стресс, про неудовлетворённые потребности и про женщину из Саратова, которой десять лет снится лифт, — и закрыла ноутбук, как закрывают дверь, нечаянно открыв чужую ванную.
Сумасшедшей я себя не чувствовала. Это и пугало: сумасшедшие, говорят, тоже не чувствуют.
* * *
Я начала меняться. Первыми это заметили на работе.
Взгляд перестал искать пол: теперь я смотрела людям в лицо, и некоторые первыми отводили глаза. Бёдра откуда-то узнали, что они есть, и по коридору я шла, как по паркету танцевального зала, где никогда не бывала.
На планёрке шеф предложил дать оптовикам отсрочку на девяносто дней. «Нет, — сказала я. — Тогда мы не закроем квартал». Сказала — и меня услышали с первого раза. Шеф, всё это время звавший меня «девушка из расчётного», заглянул в таблицу,
Долгий отпуск Насти