прижал меня к стене, сорвал этот халат вместе с подпалиной, чтобы вошёл — сразу, резко, без ласк. Или только с ними. Но Он не спешил. Сидел и смотрел. И этот взгляд был хуже любых рук: руки можно оттолкнуть.
* * *
Он предложил мне выбор: остаться и забыть всё — или стать Его женой. Для этого нужна подготовка. Операция. Изменение.
— Операция? — В этом слове пахло хлоркой и бахилами.
— Это не больно. Это пробуждение. Настоящее.
Ни одной накладной я не подписала, не сверив каждую строку. Я начала сверять.
— Это можно будет отменить?
— Нет.
— Что изменится?
— Ты сможешь выносить.
— Что выносить? Сколько?
— То, что придёт.
— А я? Я останусь собой?
— Ты всегда будешь понимать, что с тобой происходит.
— А если я передумаю?
— Ты всегда сможешь сказать «нет».
Он отвечал ровно на то, о чём я спрашивала, — ни словом больше. Поставщиков, которые так отвечают, я заставляла присылать расшифровку. Расшифровки я не попросила. Он сидел и ждал следующего вопроса, а мои вопросы с каждой секундой мельчали: так торгуются из-за копеек, когда тебе протягивают подарок. Ещё один — и я снова стала бы той, кем была всю жизнь: женщиной, которая проверяет накладные. Я замолчала.
Сейчас я могу перечислить все вопросы, которых не задала. А тогда не задала больше ни одного.
Я мысленно расчертила лист на две колонки: что я потеряю, если уйду, и что — если останусь. В левую легли квартира, работа, стаж, мама, которая звонит на Новый год, сальса по четвергам. В правой стояло одно слово, Его собственное: «забыть».
Забыть — значит вернуться в бежевое и даже не помнить, что бывает иначе. Снова фотографировать чужие дни рождения. Снова засыпать позже, чем гаснут звёзды на потолке.
Страшно было так, что звенело в ушах. Так в детстве стоишь на вышке в бассейне: внизу вода, сзади очередь, и спуститься обратно по лесенке стыднее, чем прыгнуть. Шагнёшь — и наконец станешь собой. Или разобьёшься. Но собой.
Наутро я уволилась. Офис, папки, кофемашина с вечно полным контейнером для гущи — всё стало картонным. Коллеги уговаривали. Шеф позвал к себе, предложил повышение и смотрел обиженно, как обокраденный. Я подписала заявление без отработки; бухгалтер во мне подсчитал, во что это обойдётся, и махнул рукой. На меня глядели с суеверной опаской — так глядят на человека, который выиграл в лотерею дважды.
Квартиру я продала за три недели — дешевле, чем могла бы. Перед тем как отдать ключи, встала на кровать и отковырнула ногтем одну звезду с потолка. Остальные оставила новым хозяевам: пусть светят им по двадцать минут.
Телефон я отключила. Страницы в соцсетях удалила — сорок три друга, из них живых, то есть хоть раз мне написавших, четверо. Маме набрала: «Мама, я уезжаю», — посмотрела на эти три слова и стёрла. Прощаться ни с кем не захотела. Невидимой я была всю жизнь, но впервые — по собственному решению.
Дом я купила на отшибе — почти заброшенную ферму. Ферма — сказано громко: дом с провалившимся крыльцом, сарай, яблони, которые лет десять никто не обрезал, и поле до самого леса. Приехала я ночью, в декабре. Таксист высадил меня у калитки, развернулся и уехал, не дожидаясь, пока я дойду до крыльца.
Я поставила чемодан в мокрую траву и задрала голову.
Звёзд было столько, что стало неловко — как в гостях, где все тебя знают, а ты никого. По привычке я начала считать и бросила на третьей сотне. Ковш висел над лесом ручкой вниз, и я нашла его первым, как в детстве.
банковские сложности