и выглядел так, будто Его вклеили в этот вечер с другой фотографии — резче, ярче, в другом освещении. Шёл дождь, а на плечах у Него не было ни капли.
Узнала я Его сразу. Не лицо — лица я ни разу не видела целиком, — а то, как Он стоял: чуть наклонив голову, как прислушиваются к звуку из соседней комнаты. Он шагнул навстречу — легко, как ходят по собственному двору, — и улыбнулся одним углом рта. Так улыбается человек, который читал твой блокнот. И зачёркнутое слово тоже.
Ноги стали ватные, как в процедурном кабинете, когда медсестра уже затянула жгут. Между ног потяжелело так, что я свела колени прямо посреди тротуара. «Сумасшедшая, — подумала я очень спокойно. — Вот, значит, как это выглядит».
— Ты, — сказала я. Голос, привыкший к шёпоту, не рассчитал силы и сорвался.
Он кивнул — спокойно: всё это было решено задолго до сегодняшнего вечера.
— Я должен был прийти, когда ты будешь готова. Ты готова, Лаура.
Лаура. Он произнёс это так, что имя наконец пришлось мне впору. И было в Его голосе что-то ещё — так говорят врачи, когда новости хорошие, но не все.
Я, за восемь лет не пригласившая к себе никого, кроме сантехника, сказала: «Пойдём».
У двери квартиры ключ не попадал в скважину. Он не стал помогать — стоял и ждал, и под этим ожиданием ключ вошёл сам.
* * *
В ванной я сняла мокрое и надела первое, что висело на крючке, — старый махровый халат с подпалиной от утюга на рукаве. Переодеваться второй раз было бы ещё стыднее. Сидели мы на полу в кухне: стул там был один, второй мне ни разу не понадобился.
Мы не касались друг друга. Ни объятий, ни поцелуев. Чай остывал в чашках. В батарее булькала вода, у соседей сверху кто-то ходил в тапках, на площадке хлопнула дверь лифта. А Он говорил, и голос входил в меня так, будто во мне давно было оставлено место именно под эти слова.
Он говорил о том, кто Он. О древнем народе, который переходит из мира в мир. О том, что они ищут женщин — не всех. Особенных. Тех, чья душа может выносить то, что не рождалось на этой планете.
— Откуда? — спросила я.
Он не показал вверх. Он показал вниз — на линолеум и сквозь линолеум, сквозь бетон и землю, туда, где на другой стороне планеты сейчас стояла ночь.
— Звёзды со всех сторон, — сказал Он. — Не только над головой.
Об этом я никогда не думала. Всю жизнь у меня под ногами было небо.
— Мы не ломаем. Мы раскрываем. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты не случайна. Ты избранная. Ты откликнулась.
Откликнулась. Значит, меня звали — или звала я? Мне вспомнился балкон, бабушкино «не маши» и то, как я всё равно махала — снизу, из темноты, тем, кто, может быть, смотрит. Выходит, кто-то смотрел.
Я держала чашку двумя руками, как в детстве, когда болеешь. Ведь я всю жизнь хотела, чтобы меня выбрали. Не захотели — захотеть можно и пирожное в витрине. Выбрали. Признали. Сказали: ты — для этого.
Он меня не касался. Его ладонь лежала на линолеуме в двух сантиметрах от моей, и я смотрела на эти два сантиметра, как ни на одного мужчину в жизни не смотрела. Каждое Его слово было прикосновением. Грудь поднималась тяжело, махра тёрла соски, как наждак. Под халатом не было ничего, под халатом было мокро, и я сидела, сжав колени, и знала, что Он знает.
командировка в Бердянск